Стинг – Стинг. Сломанная музыка. Автобиография (страница 43)
Возвращаясь из одной такой бестолковой поездки на север Лондона, я застрял в утренней пробке на Парк-Лейн и вспомнил, что у меня есть телефон американского барабанщика, живущего в районе Мейфэйр. Я сворачиваю влево на боковую улицу и стараюсь набраться смелости ему позвонить. На углу Грин-стрит стоит пустая телефонная будка и рядом есть свободное парковочное место. В свете уличного фонаря я нахожу тот самый номер телефона в своем дневнике. Телефон звонит и звонит. Я переживаю, что американец может меня не вспомнить или он уехал в концертное турне, но потом отвечает заспанный женский голос. Я спрашиваю, могу ли поговорить со Стюартом, и она просит меня подождать. Мне кажется, что проходит очень много времени, но на самом деле, наверное, не больше минуты. Снова девушка. Она интересуется, кто его спрашивает. Я говорю, что меня зовут Стинг.
«Стинг?» – переспрашивает женщина. В ее голосе удивление оттого, что у кого-то может быть такое имя.
«Да, меня зовут Стинг».
Она снова просит подождать. Проходит еще минута, и мне кажется, что я слышу спускающиеся вниз по лестнице тяжелые шаги, когда человек перепрыгивает через три ступеньки.
Это Стюарт. «Привет, как дела?» – слышу я в трубке.
«Это Стинг, басист из Ньюкасла», – говорю я ему. Я не уверен, вспомнит ли он меня.
«Да? Как ты? Ты в Лондоне?»
«Да, более того, в районе Мейфэйр», – отвечаю с некоторым смущением. Было бы правильнее позвонить ему из квартиры Пипы, а то все звучит так, как будто я – разгуливающий по улицам бездомный.
«А где именно?»
«В телефонной будке на… Грин-стрит».
«Да ладно? Я живу на этой улице. Дом номер 26, последний этаж. Заходи».
Теперь ситуация уже совсем дурацкая. Может сложиться ощущение, что я его выслеживал.
«Хорошо, сейчас подойду».
Я начинаю жалеть о том, что позвонил. Надо было возвращаться к Фрэнсис и ребенку. Все это ни к чему не приведет. Я просто теряю время, а парень старается быть вежливым. По идее, члены нашей группы должны на следующей неделе приехать из Ньюкасла в Лондон на концерт, а я здесь ищу новую группу, с которой мог бы выступать. Я смотрю вдоль пустой улицы на движущиеся на юг машины на Парк-Лейн и задаю себе вопрос о том, что сейчас делаю. Что-то в душе говорит мне, что я делаю все правильно, и я перехожу улицу и подхожу к большому дому, чтобы рассмотреть в темноте, какой номер стоит на табличке.
Дом № 26 оказывается построенным в XVIII веке зданием с колоннами. Я смотрю в подъезд сквозь стекло во входной двери и нажимаю, как мне кажется, кнопку звонка квартиры на самом верху. Слышу звонок, и потом дверь открывается. Я вхожу в подъезд и поднимаюсь по богатой ковровой дорожке на четвертый этаж. Дверь квартиры приоткрыта, и изнутри раздается музыка.
Вхожу в плохо освещенную квартиру и вижу бородатого мужчину с длинными волосами. Он сидит по-турецки и играет на басу Perspex, подключенном к переносному усилителю. Я тут же про себя отмечаю, что играет он не очень хорошо. Звук больше похож на назойливое жужжание насекомого за окном, чем на обычные звучные аккорды, которые выдает этот инструмент. Мужчина сидит в центре пространства, оформленного в виде какого-то восточного храма, и полностью игнорирует мое появление. Он закатил глаза, а быть может, находится в трансе или же убрался по полной.
Я рассматриваю интерьер комнаты. Тут много предметов с Ближнего Востока, кальян – наргиле, или шиша, как его еще называют, исламские тряпки, медные пластины с гравировкой арабской вязью, арабские ножи и сабли, шелковые ковры и гаремные подушки. В воздухе чувствуется слабый аромат благовоний и пачули. Сквозь открытую в другую комнату дверь я вижу удивительно красивую девушку с рыжими волосами. Она соблазнительно надувает полные губы, тренькает на небольшой гитаре и что-то напевает. Такое ощущение, что она пребывает в своем мире. Видимо, именно она отвечала на мой телефонный звонок, и выглядит девушка как-то знакомо.
Она играет мелодию, не имеющую никакого отношения к тому, что играет басист в соседней комнате, а также к грохоту барабанов, раздающемуся с верхнего этажа. Все это более чем странно.
Вероятно, из кухни, появляется еще одна женщина. Это огромная дама с длинными темными волосами и мускулистыми ногами, на ее ногах блестящие туфли на высоких каблуках. У нее огромные руки, ладони которых она крепко прижала к ушам. Она проходит рядом со мной так близко, что чуть не сбивает меня с ног, и я едва не скатился вниз по лестнице. Совершенно очевидно, что ей не нравится все происходящее в квартире, и она угрожающе на меня смотрит. Я начинаю бормотать слова извинений, но женщина уходит в спальню, громко хлопая за собой дверью. Это, конечно, очень странное место.
Рыжая девушка, полузакрыв глаза, сонно и сладострастно улыбается мне, и я воспринимаю это как разрешение подняться наверх. И близко не понимаю, что происходит в этом доме, а доносящаяся сверху какофония становится все громче. Поднимаюсь и вижу комнату, освещенную одной висящей на потолке лампочкой без абажура. В комнате стоит что-то из мебели, на которую надеты белые чехлы, отчего она становятся похожей на привидения. В целях звукоизоляции окна закрыты картонными коробками. В углу комнаты высокий американец сидит за внушительной барабанной установкой. Он мрачно улыбается мне и продолжает играть, словно стреляет из пулемета. Длинной и мускулистой рукой лупит по малому барабану, тарелки звучат, словно хлопок длинного бича. Хай-хэт раскачивается из стороны в сторону, а ногой он давит на педаль, и от ударов в большой барабан комната трясется, словно от звуков пневматического отбойного молотка. Если американец устроил это шоу для меня, то, без сомнения, произвел большое впечатление. Стюарт Коупленд играет с животной грацией и страстью. Если Ронни берет продвинутой техникой игры и разными приемами, то Стюарт как барабанщик представляет собой сгусток неиссякаемой энергии. Он некоторое время играет, потом в виде приветствия выбивает дробь на тамтаме и встает.
«Привет! Ты давно в городе?» – спрашивает он, сильно сжимая мою ладонь в своей.
«Уже несколько дней», – небрежно отвечаю я, стараясь прийти в себя после его медвежьего рукопожатия.
«Бери бас, давай сыграем».
«А жильцов снизу мы не побеспокоим?» – интересуюсь я.
«Не, это мой брат Иэн и Соня. Они не против».
Я понимаю, что рыжеволосая девушка этажом ниже – это солистка Curved Air Соня Кристина. В начале 1970-х она пела в этом арт-рок-коллективе. Один раз я даже видел группу, которая разогревала на концерте Who. Curved Air играли на электрических скрипках и гитарах, группа исполняла психоделический поп, фолк-рок с проигрышами, похожими на Вивальди, чтобы, как мне кажется, показать свое музыкальное образование. Соня – красавица, непостижимая инопланетянка, и я думаю о том, что обязательно нужно будет с ней пообщаться.
«А твой брат играет на басу?» – спрашиваю я, пытаясь выяснить ситуацию до того, как начну играть.
Стюарт моментально понимает, к чему я клоню. «О, нет! Он – агент, просто любит побренчать в свободное время. – И потом доверительно, как бы только между нами, добавляет: – Он сильно изменился после службы во Вьетнаме. Вернулся совершенно другим человеком. Вот только сейчас начинает потихоньку вылезать из своего кокона».
Я вежливо киваю, вспоминая психонавта на нижем этаже и пытаясь представить себе, каким же он был, когда находился внутри своего кокона.
Я беру в руки бас, но не очень понимаю, что сейчас происходит – джем или прослушивание, а может, и то и другое разом.
«А кто та другая дама?» – интересуюсь я.
«Это Джордж. Даже и не спрашивай, – отвечает мой новый приятель, закатывая глаза. – Что будем играть?»
«То, что ты играл, когда я пришел, по-моему, звучало отлично», – говорю я, подключая инструмент.
Он снова начинает играть, словно строчит из пулемета. Я подыгрываю, размышляя о том, чем может закончиться эта авантюра. Понеслось – он стучит как заведенный, а звуки моего баса извиваются, словно питон, пробирающийся через ритм джунглей и звон тарелок.
С самой первой секунды становится понятно, что у нас с ним что-то складывается, между нами возникает взаимопонимание, связь и напряжение между амфетаминовым пульсом его бочки и раскатистым звуком баса. Мы, словно два танцора, нашедших неожиданную взаимную гармонию, два любовника, вошедшие в ритм страсти, или гребцы на байдарке, дружно гребущие по быстрой реке. Такое понимание между музыкантами встречается далеко не часто, и я вскоре осознаю, что этот парень – лучший барабанщик, с которым мне когда-либо приходилось работать. Я слышу, что он меняет ритм так же легко, как могут вывалиться плохо закрепленные чемоданы из багажника на крыше стремительно несущегося автомобиля. Я понимаю, что та музыка, которую мы с ним сыграем, будет настоящим ураганом, она не будет мягкой и нежной, это будет волшебное таинственное путешествие в космос и обратно.
Мы играем больше часа и заканчиваем джем-сейшн раскрасневшиеся, утомленные и возбужденные, как два любовника, только что закончившие заниматься сексом. Ни один из нас не понимает, что делать дальше. Он начинает говорить о Хендриксе и группе Cream, о том, что уже давно хочет играть в составе трио. О том, как в трио на каждом музыканте лежит больше ответственности, чем на его коллегах в группах с большим количеством людей, и о том, как он ценит эту ответственность, и о том, что меньше – это больше. Американец говорит, что настоящее искусство требует ограничений, импровизации, инноваций и творческого подхода к решению проблем. Он говорит так же быстро, как играет на барабанах. Рассказывает мне, что его вдохновило движение панков и что ему нравится, как эти музыканты без образования отказались от технических приблуд и длинных и сложных соло ради драйва и чистой энергии. Американец говорит, что хотел бы стать частью этой сцены, которой суждено смести все на своем пути, как цунами. Я вежливо не напоминаю ему, что группа, в которой он сейчас играет, является полной противоположностью того, о чем он мне только что рассказывал. Ведь его группа – это апогей хиппизма, а прекрасная Соня Кристина с ее длинными волосами – девочка с плаката ушедших времен. Американец в свою очередь тактично не упоминает, что я играю в группе провинциальных музыкантов довольно непопулярную и неактуальную музыку.