Стиг Ларссон – Все дни, все ночи. Современная шведская пьеса (страница 15)

Анна. Иногда карие, иногда зеленые.

Маргарета. Но ведь у каждого есть возможность развивать способности, данные от природы... На этом, по-моему, все наше общество построено. Правда, я наблюдала это со стороны.

Хенрик. По-моему, сейчас по виду не определишь, из какого слоя вышел человек.

Анна. И это, конечно, ужасно?

Хенрик. Наоборот.

Анна. Тогда поезжайте в Тенста и Ринкебю или в другие пригородные районы, где нам с Йоном пришлось жить в первые годы, и поглядите... Я говорю о матерях-одиночках, о безработных, об алкоголиках, о детях, похожих на инопланетян, о тех, кто проиграл... Хотя мне повезло: мы были последним поколением, выросшим с наивной верой в будущее, унаследованной от таких, как вы, — что нам, мол, открыты все возможности для получения прекрасного образования, да и без него мы не пропадем, и материальные блага для нас никогда не иссякнут... Теперешняя молодежь знает, чего ей ждать от жизни. Но по-настоящему меня пугает другое: молодые богатеи, которые, точно грибы после дождя, расплодились на культуре и капитале, — вот у них и в самом деле бесстрастный ледяной взгляд инопланетян. Они не верят ни в Бога, ни в какую-нибудь идею — они не любят ничего, кроме самих себя. А скоро именно они будут нами править, и тогда мы получим такое же холодное и жестокое общество, как в Америке... Там все человеческое давит капиталистический бульдозер, дети становятся наркоманами еще в материнской утробе, там больные спидом ходят по улицам с протянутой рукой, потому что их выгоняют с работы — им не предоставят даже койки в какой-нибудь занюханной больнице, пусть им и жить-то осталось всего неделю.

Хенрик. Место в американской больнице стоит безумных денег.

Эва (встает, помогает Маргарете собрать тарелки). Какой смысл тратить тысячи долларов на того, кто все равно через неделю умрет?

Анна. Ничего чудовищней этих слов я не слышала! Никогда!

Эва. Но раз им все равно так мало осталось?

Маргарета. Все же я считаю, что каждый имеет право на угол, где он может умереть. По-моему, это жестоко.

Эва. Да, жестоко. Но это жестокое общество. Те, у кого ничего нет, должны довольствоваться тем, что им дают.

Анна. Ты сама-то слышишь, что говоришь?

Эва. Конечно, слышу. Но ведь не я это придумала. (Щупает рукой коренной зуб.) Завтра мне надо к зубному.

Анна. Но до тех пор, пока вы можете на этом наживаться, вам без разницы...

Маргарета. По-моему, нам пора перейти в гостиную.

Анна (вздыхает). Господи... Папа...

Эва. Было бы странно, если бы у меня не оказалось дырок в зубах после всей кока-колы, что я выпила в Америке.

Анна. Папа!

Хенрик. Что такое?

Анна. Ничего... Отчалила наконец. (Имеет в виду Маргарету, которая вышла в кухню.)

Эва. Десять негритят. Утопли... в кока-коле. Начинаешь от нее зависеть. Привыкаешь. (Берет стул, на котором сидела, ищет, куда его поставить.)

Анна (Хенрику). Как у тебя дела? Как ты себя чувствуешь?

Хенрик. Все хорошо.

Эва (передвигает стул). Где стоит этот стул?

Анна. Нигде. Возник неизвестно откуда.

Хенрик (вставая). Зависеть от кофеина, да. Дай я возьму.

Анна. Но у тебя ужасно усталый вид... усталый и несчастный.

Эва. Вот именно. Мы целыми днями накачивались кофеином, чтобы взбодрить себя во время дискуссий. Я каждые три часа заглатывала по пять-шесть таблеток, не меньше, и, по-моему, мне помогало.

Хенрик. Так нельзя!

Анна. Говорю тебе, усталый и несчастный.

Эва. Ну, а что делать, что делать?

Маргарета (возвращается с большим подносом, начинает ставить на него посуду). О чем ты, дружок?

Эва. В Нью-Йорке спать невозможно, не получается. И по-американски начинаешь думать в два раза быстрее. Я думала там гораздо быстрее, чем здесь.

Анна. Ты же у нас такая способная.

Маргарета (Хенрику об остатках на столе). Может, доешь? Хочешь? (Пауза.) Хочешь?

Эва. Да, я очень способная.

Маргарета. Вы всегда были способными, обе.

Эва. В Америке люди вообще гораздо более нервные. Они не в состоянии сосредоточиться на чем-нибудь дольше трех минут.

Маргарета. Обе невероятно честолюбивые... И способные к... в особенности к языкам. Ты ведь говоришь на семи языках.

Эва. На семи? Английский, французский...

Маргарета. Немецкий, испанский...

Эва. ...датский, итальянский... И латынь, получается восемь.

Анна. Семь!

Эва. Но латинский язык — мертвый, на нем не говорят. Так что он не в счет.

Анна. Что ж... лишь бы ты была счастлива.

Эва. Мертвый язык... Хочешь доесть, папа?

Хенрик. Но остался всего один кусок.

Анна. Тогда я съем.

Эва. Я тоже хочу.

Хенрик. Спасибо.

Эва. Тогда съем я.

Анна. Кому же он все-таки достанется?

Маргарета. Поступим так, как когда вы были маленькими: одна делит, другая выбирает.

Анна. Да плевать мне... я просто из принципа.

Эва. Отдай его папе.

Маргарета. Сейчас увидите, как надо делить по справедливости — до миллиметра.

Анна. Если только я его не слопаю.

Эва. Да ешь на здоровье!

Хенрик. Нет, нет, я пошутил.

Анна. О Господи...

Маргарета. А вот я больше не хочу. Я совершенно сыта.

Анна. Да плевать мне на это с высокой горы.

Хенрик. Пусть себе лежит на тарелке.

Маргарета. А потом он съест его тайком, вот увидите.