Стейси Томас – Темные празднества (страница 31)

Дорогой Стивенс,

хотя Вы были мне роднее всех, пусть и не по крови, я все равно от Вас отвернулся. Простите меня. Я написал отцу и другу, чтобы сообщить им о том, что собираюсь вернуться, как только закончу помогать судье Персивалю. Надеюсь, что ни Вас, ни Софи не разочарует моя задержка. Мне приятно осознавать, что теперь она вспоминает обо мне, обращаясь к Вам.

Ваш

Вместо того чтобы дополнить письмо еще несколькими строками, я шепчу над ним короткую молитву, а затем оставляю его на столе вместе с монетой, чтобы слуга Хейла его отправил.

– Никогда не поздно о чем-то пожалеть. – Уилл заходит в мою спальню с дорожной сумкой в руке. Одетый в утренний черный костюм, он выглядит так, словно собирается на похороны, а не в поездку в Роутон на полдня.

– Я готов пойти этим путем, – говорю я, заканчивая сборы.

Он протягивает мне талисман против ведьм:

– Он тебя не обожжет. Это всего лишь безобидный символ, который на тебе ожидают увидеть жители Роутона.

– Очередная ложь, – отвечаю я, кожей ощущая прохладное прикосновение подвески. В темноте она будет выглядеть, словно луч лунного света, скользящий по моей шее.

– И тебе не составит труда носить ее на себе, – добавляет он, выходя из комнаты прежде, чем я успеваю извиниться.

Закончив собирать вещи, я обнаруживаю, что миссис Хейл стоит на страже возле спальни Альтамии. Ее фартук выглядит так, словно выкован из стали. Раньше она была полна сомнений, теперь – решительна. Женщина не отрывает взгляда от моего серебряного талисмана, пока я благодарю ее за гостеприимство.

Дверь распахивается.

– Прощайте, Николас, – шепчет Альтамия, и я отвечаю ей тем же.

Мы обмениваемся безмолвными взглядами, которые ни один из нас не желает прерывать. Контуры ее лица играют в тенях, когда миссис Хейл захлопывает за ней дверь. Именно такой она будет являться ко мне во снах. Миссис Хейл с облегчением вздыхает, как только я скрываюсь из виду. Мы с Уиллом уезжаем, и ее дочь теперь в безопасности.

– Ваш господин ждет, – бросает Хейл, стоящий возле входной двери.

– Прощайте, – бормочу я, а затем раскрываю рот, чтобы что-то добавить, однако он поворачивается ко мне спиной, и слуга быстро меня выпроваживает.

Забравшись в экипаж, я с удивлением обнаруживаю, что внутри меня ждет не один, а целых два человека. Рядом с Уиллом сидит Клементс.

– Не удивляйся так сильно, – ухмыляется он. – Военная пенсия не позволяет жить на широкую ногу.

В последний раз я видел его глазами Агнес, поэтому сейчас слегка вздрагиваю от этого воспоминания. В этом тесном пространстве я сажусь как можно дальше от него. Было бы странно ожидать, что он поедет туда отдельно от нас.

– За наше сотрудничество, – говорит Клементс.

– За наше сотрудничество, – эхом отзываюсь я, но в моем ответе нет искренности. Боясь пораниться друг о друга, мы ощетиниваемся. Дверь кареты захлопывается, и взаимное недоверие и обида заставляют нас ехать молча.

– Я могу быть вам полезен, – прерываю я молчание, пока Уилл морщится, просматривая письма.

В ответ на его грубую отстраненность Клементс переключает свое внимание на меня. Его напряженный интерес – водоворот, который поглотил бы меня, если бы Уилл меня отпустил. Я начинаю дышать глубже и отвожу взгляд. В Лондоне достаточно распахнуть окно, чтобы окружающий мир ворвался внутрь. Этот город приручен людьми, застроившими его сушу и реки. Здесь же царят простор и безмолвие, и я описываю в своем дневнике детали этого бесхозного пейзажа, выгибающегося дугой и округляющегося, словно позвоночник.

– Наша совместная работа так и будет сопровождаться задумчивым молчанием? – Я поднимаю глаза, но этот вопрос Клементс задал не мне, а Уиллу. – Ты начинаешь напоминать мне человека, которого я когда-то знал. – Он насмешливо смотрит на Уилла.

– Ты же, в свою очередь, так и не изменился, – парирует Уилл. Их диалог, приправленный историями из прошлого, не оставляет у меня никаких сомнений в том, какое место я в нем занимаю. Они были и друзьями, и соперниками, и врагами, но в повисшей тишине становятся смешением всех трех. У них общее прошлое, а я для Уилла – не более чем обязательство, от которого он не может отказаться или передать Клементсу.

Я потираю шею, напряженную от нервов, когда экипаж вдруг делает остановку возле небольшого городка. Выйдя из кареты, Клементс взглядом приглашает меня наружу, однако я предпочитаю проигнорировать этот жест. Он пожимает плечами, и захлопнувшаяся дверь оставляет нас с Уиллом в тепле салона. Персиваль закрывает глаза, а я в тишине раздумываю над этим приглашением. В Клементсе есть пустота, которую я вижу и в себе, однако мое пространство стремятся заполнить мертвецы, в то время как он питается живыми. Он начнет пожирать и меня, если я не найду в нем слабое место, чтобы его приручить.

– Ищешь новый путь? – спрашивает меня Уилл, когда я протягиваю руку к дверце повозки.

– Мы трое – непростая компания, и наши отношения разойдутся по швам, если я не раскрою какой-нибудь его секрет, чтобы нас объединить.

Захлопнув дверцу у меня перед носом, Персиваль затягивает меня назад.

– Он начнет тебя подозревать.

– Он всех подозревает. В нем нет доверия, одна лишь враждебность. Мое единственное преимущество в том, что меня он ненавидит немного меньше.

Уилл строго на меня смотрит.

– В ответ тебе придется кое-что рассказать и о себе.

– Я понимаю, но как иначе я смогу получить над ним контроль? Или добиться справедливости для Агнес, Альтамии и всех остальных, кому он нанес вред? – Я ощущаю, как у меня в горле поднимается желчь. Я не переживаю за свою безопасность. Мне страшно лишь, что я навсегда потеряю Альтамию, сблизившись с Клементсом. – Вы у него на крючке. Я не претендую на ваши секреты, но как бы то ни было, помогу вам. – Мой отец не нуждался ни в любви, ни в дружбе. До сих пор я бы никогда себя с ним не сравнил. Я все это время пользовался людьми: Уиллом, Альтамией, даже Фрэнсисом и несчастной Агнес. Именно из-за меня Персиваль здесь оказался, и теперь я собственной честью обязан освободить нас обоих.

– Твоя помощь меня не спасет. Когда Парламент узнает, что в этом вопросе я ответил ему согласием, то будет ожидать, что я и во второй раз скажу «да». Я был глупцом, поверив, что у меня когда-то вообще был выбор. К тому же ты ведь ищешь выгоду не только ради меня.

– В нашем партнерстве у меня не слишком значительная роль, – признаюсь я. – Я одинок, и у меня даже нет секретов, которые я мог бы назвать своими собственными.

Он отстраняется, и я наконец могу выдохнуть.

– Николас, – говорит он, когда я открываю дверцу, – твои секреты принадлежат тебе. Я никогда не использую их тебе во вред. – Я осознаю, что это обещание связывает нас гораздо более ощутимо, чем ностальгия и обязательства.

Я выхожу к унылому ряду магазинов, расположенных вдоль главной улицы. Надо мной проносится шумная стайка скворцов. Их перышки блестят, словно серебристые крапинки в небе. Наконец я обнаруживаю Клементса, стоящего посреди городской площади.

– Север – мятежное место, – лаконично отмечает он, глядя на двух мужчин, болтающихся на импровизированной виселице. Их раздели до нижних рубах и бриджей, а тела намазали салом и жиром. Таблички, висящие у них на шеях, гласят, что они шпионили в пользу роялистов.

Доносящиеся до меня ноты этого унылого дуэта выдают их сожаление. Люди, которые плохо кончили, всегда им переполнены, и я погружаюсь в ритм висельников.

Наши руки скованы за спиной. Толпа пялится на то, как мы раскачиваемся. Глаза у нас вышли из орбит, а лица надулись.

Их отрывистая мелодия разрывает на куски мои руки и ноги. Эти мужчины взяли у кавалеров еду, которой хотели накормить свои семьи, а взамен показали им местность. Они упрашивали, они умоляли, они рыдали, даже когда петли уже затянули у них на шеях. Их песня тянется ко мне, и я переминаюсь с ноги на ногу, чтобы она меня не унесла.

– Только зря потратили веревку, – говорит Клементс, и я пользуюсь этой паузой, чтобы отдышаться. – В Шотландии мы просто душили ведьм, которые не хотели отрекаться. Шли на милость перед тем, как их сжечь.

– На мой взгляд, вы не производите впечатление милосердного человека, – замечаю я.

– А я и не милосердный, – соглашается он, изображая, как затягивает невидимую веревку. – Мне жутко не нравилось быть солдатом. Большую часть времени я проводил, маршируя по грязным дорогам, стараясь не быть убитым врагом, который кидался на нас из кустов. Или сражался среди искр и дыма. Я воевал на стороне континентальных армий и короля: так я потерял глаз. А когда я осмелился заявить, что нам не платят и плохо с нами обращаются, меня вздернули, заставив целый день стоять на цыпочках. – Он закатывает рукава, чтобы продемонстрировать мне отметины на запястьях. – Грех жаловаться. Мне повезло, что я не умер, заразившись лагерной лихорадкой, как большая часть моих однополчан. Теперь я борюсь за себя.

– Думаю, женщины, которых вы осудили, с радостью постояли бы на цыпочках вместо того, чтобы болтаться на виселице, – резко произношу я. К нему невозможно отнестись с сочувствием. Агнес, Альтамия и остальные женщины, которым он причинил боль или которых убил, – словно саднящие клейма на моем мозгу. На какое-то мгновение я начинаю волноваться, что перешел черту, но он никак не реагирует на мои слова, в ответ лишь засучив рукава. – Вы так пристально на меня смотрите, – через некоторое время замечаю я.