Стейси Шифф – Ведьмы. Салем, 1692 (страница 88)

Не требовалось дальше искать виновника. Это он – их постоянный и безжалостный спутник, так неумолимо присутствовавший в воздухе, которым они дышали, обитатель каждого массачусетского городка – вынуждал их творить такие вот вещи. В салемской деревне, как и везде, он снова выполз на передний план, все о нем говорили. В особенно пылком обращении Мэзера 1693 года дьяволы так и кишат повсюду, «наблюдая, желая, пытаясь нас пожрать» [60]. А тем временем ситуация мало-помалу менялась. Ведьмы и колдуны постепенно превращались в мучениц и мучеников. Пройдут годы, прежде чем кто-нибудь спросит: а чей это был морок; прежде чем кто-нибудь посмеет предположить, что судьи сами были подручными главного мага, что их, а не деревенских девочек следует считать «глупыми слепцами», одержимыми, пусть лишь «невежеством и безрассудством» [61]. Но это все равно не давало ответа на вопрос: что же все-таки произошло?

Требования возмещения становились все более эмоциональными, и в 1710 году массачусетские законодатели учредили комитет по обработке прошений и реабилитации салемских пострадавших. (И все равно они продолжали считать, что просто осудили не тех подозреваемых ведьм и колдунов.) В октябре 1711 года большинству жертв вернули добрые имена, а некоторые семьи получили компенсации тюремных издержек, но ответственности никто так на себя и не взял. Новое постановление оправдывало тюремщиков, констеблей и шерифов. О судьях в нем не говорилось. Многие спорили с логикой комитета, которая оставляла открытыми старые раны и всюду добавляла новых оскорблений. Мэзер специально приехал в Салем, «дабы попытаться излечить там всякую склонность к раздорам» [62]. Абигейл Хоббс была вознаграждена за свое эпатажное признание. У Уильяма Гуда, обвинившего собственную жену, дела шли особенно хорошо. Требования возмещения убытков не прекращались, но никто из причастных к этим убыткам не бежал с позором. Мы знаем, что только один свидетель раскаялся, уже на смертном одре, и признал, что его показания против Бриджет Бишоп безосновательны [63]. Искать виновных казалось бессмысленным, как казалось невозможным искать смысл в событиях 1692 года. Мало кто был невиновен – за исключением разве что повешенных.

До того как Пэррис допустил, что их околдовали, до того, как они превратились в провидиц или мучениц, до того, как кто-либо заподозрил их в «подлом мошенничестве», Абигейл Уильямс и Бетти Пэррис считались одержимыми демонами [64]. К этому же диагнозу они вернулись, когда выросли в молодых женщин[162]. По всем параметрам ранние салемские симптомы совпадали с симптомами Элизабет Нэпп, детей Гудвинов и двух юных особ, к постелям которых Мэзер поспешил уже после Салема. Мы никогда не узнаем, что вызвало недомогание девочек, было ли это больше связано с состоянием их душ или с тяжелой каждодневной работой, родительским вниманием или невниманием. Ощущение покалывания, бормотание и кривлянье, изъязвленная кожа и вывернутые конечности, извивы языков и выгибание спин, бред, исступление, «гневные обвинения против воображаемых людей» – все это, однако, точно совпадает с тем, что невролог XIX века Жан-Мартен Шарко, а вслед за ним и Фрейд назвали истерией [65]. Где в XVII столетии видели дьявола, мы сегодня склонны узнавать перегруженную нервную систему. Что недавно называли истерией, мы зовем сегодня конверсионными расстройствами, при которых тело как бы дословно переводит эмоции в соматические симптомы. Сублимация страданий может проявить себя физически, взяв тело в заложники. Зарисованные Шарко истерические конвульсии до мелких деталей походят на сцены, шокировавшие Деодата Лоусона.

Условия способствовали этой вспышке. Разговоры в окружавшей Бетти и Абигейл среде ходили тревожные, гневные, апокалиптические. Дом, и так холодный, погружался в еще больший холод. Хмурые члены церкви входили и выходили из пастората, выражая крайнее недовольство. Бетти и Абигейл никуда не могли скрыться от этих разгневанных мужчин в темные и унылые месяцы начала 1692 года, когда смерть ощущалась рядом, а обвинения в колдовстве множились [67]. Сыграло роль и то, что девочки жили в небольшом, герметичном пространстве, отлично подходящем для театрального представления (и неплохой детективной истории) – гораздо реже обвинения в колдовстве исходили из больших городов. В изолированном сообществе, в тесном доме, люди, гипотетически ставшие причиной отчаяния девочек, были в то же время единственными, к кому девочки могли обратиться за помощью. Визит ли Сары Гуд, послание с кафедры священника или какой-то внутренний надрыв – что-то их сломало.

Их состояние похоже на форму так называемого эмоционального ларингита, когда истерию сопровождает ощущение нехватки воздуха. Девочки выражали в припадках то, чего не могли выразить в словах или чего никто не слышал в их словах[163]. Мэзер и Сьюэлл ошибались насчет предпочтения молний бить по пасторским домам[164]. Но Пэррис был прав, когда заметил, что дьявол метит в самых благочестивых. Истерия предпочитает пристойные, чинные дома, где трения прячутся глубже: понятно, почему под крышей у салемского пастора оказалось больше жертв колдовства, чем где-то еще [68]. (Удивляет, что их не оказалось еще больше. Двое детей Пэрриса не участвовали в колдовских играх – и полностью забыты историей.) Девочкам всю жизнь велено не вертеться и сидеть тихо – хорошо воспитанные, послушные Бетти и Абигейл начали корчиться и вопить. Они не могли выпускать пар, как делали громкоголосые, бесконечно замышлявшие шалость, плохие девочки Абигейл Хоббс и Мэри Лэйси – младшая, которые, кстати, вполне могли верить, что подписывали пакты с дьяволом, – и не исключено, что сделали бы это, если бы им предложили. В пасторате же легче было иметь видение, чем мнение.

Конверсионное расстройство тоже уважает глубинку, женщин (особенно молодых) и тех, кто лишился отцов. Оно нередко наведывается в монастыри, школы и больницы – заведения с тесными связями и эмоционально заряженной атмосферой. Фрейд отмечает, что смышленый ребенок с тонким восприятием страдает первым. Симптомы очень заразны, особенно, конечно, если ребенок происходит из самой респектабельной семьи в городе. (Таким же образом благочестивые люди чаще замечают дьявола. Одержимость редко случается при отсутствии активной набожности.) Ведьмин пирожок вывел на сцену полноправный член церкви, что потребовало жесткого вмешательства Пэрриса. Самые праведные члены сообщества – и более ортодоксальные пасторы – скакали во время дьявольской церемонии по пасторскому полю. Девочки, вероятно, знали о деле Гудвинов. Взрослые знали определенно. И когда взрослые говорят, что ты заколдована, вряд ли сразу же избавишься от симптомов. Уколы на твоих руках могут начать причинять больше дискомфорта – так, начинает чесаться кожа головы, когда кто-то говорит про вшей.

В самом сердце общины Бетти и Абигейл уже завладели ее восторженным вниманием, о чем очевидно мечтали другие. Мэри Роулендсон была откровенна. «Еще до того, как я узнала, что такое страдание, – признавала она в своем захватывающем приключенческом триллере, – я временами была готова его желать» [70]. Вряд ли она оказалась единственной в Новой Англии женщиной, мечтавшей об испытании, которое сможет доказать ее святость. Элизабет Нэпп плакала не только из-за того, что вела духовно несостоятельную жизнь, но и оттого, что «работа была ей невыносима» [71]. Никто не наказывал заколдованную девочку и не посылал ее за хворостом. Элизабет Хаббард больше не посылали по страшным поручениям, во время одного из которых за ней погнались волки; немало золушек в итоге освободились от своих обязанностей. (Энн Патнэм – старшая первая из заколдованных взрослых женщин оказалась настолько истощена именно потому, что девочки, от труда которых она зависела, забились в припадках. У нее имелся повод горевать, но гореванию в Массачусетсе XVII века практически не оставалось времени. Где-то еще оно проявлялось полным отчаянием.) Родители смотрели на своих «пораженных» чад с нежным беспокойством, братья и сестры – наверняка со злой ревностью. В другой подобной вспышке юная девушка сделала вывод, что родители отдавали ее бившимся в конвульсиях сестрам «гораздо больше любви и жалели их больше, чем когда-либо раньше» [72]. Очень скоро у нее появились те же симптомы, что у них.

В обвинениях заколдованные описаны «зачахшими, истощенными, истраченными и измученными» [73]. Никто из увидевших девочек не заметил бы первых трех пунктов: еще никогда в жизни их так не баловали. Безусловно, это само по себе было искушением, приглашением к симулированию болезни. Один свидетель защиты заметил, что заколдованная девочка начинала корчиться каждый раз, «когда мать говорила с ней жестко» [74]. Элизабет Нэпп не только оставалась здоровой на фоне все усиливавшихся агоний, но и набрала вес. (Как и пасторам, девочкам требовалась аудитория. В 1693 году юная заколдованная возжелала внимания самого губернатора. Элизабет предупредила, что ей не станет лучше, пока в Бостоне не соберется конклав пасторов и дружно за нее не помолится – еще одна версия поездки в град золотой.) Она дала понять, что остается еще много поводов для самобичеваний и духовной растерянности, а также дьявольских искушений, от которых необходимо освободиться; подобную тоску испытывали дети Сьюэлла и Гудвинов, когда рыдали о растраченной впустую жизни. И без того за каждым кустом прятался в засаде индеец, в каждом дворе маячил призрачный француз[165]. Каждый ребенок имеет близкую связь с монстром, живущим у него внутри. Но и взрослые могут, проснувшись, обнаружить у себя не привычную гладкую руку Генри Джекила, но смуглую, шишковатую лапу Эдварда Хайда.