Стейси Шифф – Ведьмы. Салем, 1692 (страница 90)

В этой ситуации уж слишком явно из-за условной занавески торчат носы ботинок Томаса Патнэма. Перед тем, как в тот слякотный понедельник в конце февраля сесть на лошадь и ехать подавать иск о колдовстве, он вполне мог считать себя проклятым: проигрыш двух дел о наследстве, потеря земли, детей, коровы. Ему оставалось держаться лишь за пресловутые «сложные взаимосвязи» и попытаться что-то выиграть из них. Его выводили из себя топсфилдские соседи. Остроумное замечание Генри Луиса Менкена о пуританском гении, «привлекающем мощные силы закона на помощь в личной вражде», – это про него [88]. В то же время у Патнэма дома была обожаемая, чуткая, отчаянно бьющаяся в конвульсиях двенадцатилетняя дочка. Вскоре помрачение рассудка зацепит и его жену. Сложно поверить, что Патнэм с самого начала вынашивал долгосрочную стратегию. Он, конечно, усугублял положение вещей и в частных беседах, и на бумаге, громоздя наречия и вставляя восклицательные знаки в письма к властям. Он пожаловался минимум на тридцать пять человек, свидетельствовал против семнадцати и расшифровал больше сотни записей допросов. Судя по всему, он записывал все свидетельские показания своей дочери, Мерси Льюис и Мэри Уолкотт. Его пастор разделял его взгляды, «веря в дьявольские обвинения и с готовностью отказываясь от какого бы то ни было милосердия», – говорили потом его противники [89]. Сложно сказать, кто был чьей марионеткой – бьющиеся в припадках дети или начавшие крестовый поход родители.

Конвульсии можно было списать на колдовство, но историю творила судейская скамья. В зале суда женщины играли второстепенные роли, что до некоторой степени происходило и изначально: волшебство позволяло мужчинам атаковать других мужчин с помощью жен или дочерей (интересно, что никто так и не обвинил Фрэнсиса Нёрса). Все трое городских судей испытывали финансовые затруднения, и февральская жалоба Патнэма вполне могла застигнуть их в желании с кем-нибудь поквитаться. Хэторн из кожи вон лез, пытаясь подогнать улики под свои идеи и натянуть политические пристрастия на каркас соответствующей легенды. Только через несколько недель возникли улики другого рода, когда девочки вывели на сцену замученных мертвых жен. Таких пришельцев с того света в Новой Англии еще не было. Дальше произошло то, чего мужчины боятся больше всего: нашествие диких зверей и коварных, опасных женщин, мешающих дышать. Суккубы – удушающие, прыгающие в вашу постель существа женского пола – стары как мир и присущи всем культурам. Этот жуткий монстр – Бишоп очевидно становилась именно им в постелях несчастных мужчин – и дал нам слово «ночной кошмар»[170] [90].

Пасторы добавляли истории апокалиптических обертонов, укрепляя контекст и выуживая из него много назидательного. В их устах колдовство звучало знакомой притчей об искушении и избавлении. Они видели некий план там, где никакого плана не было, но в момент, когда вокруг плелись заговоры и похищались тела, делали это не из невежества. Массачусетская элита читала все, что могла прочесть, и кое-что – слишком пристрастно [91]. Как скажут о любившем логику ипсвичском пасторе Джоне Уайзе, такие люди – не столько хозяева, сколько жертвы собственного образования[171]. Они читали и перечитывали тонны литературы о колдовстве. Они анализировали свод законов. Они знали историю. Они работали во имя чистого здравого смысла. Они не то чтобы были некомпетентны, но барахтались в информации, «отравленные, – усмехался Калеф, – собственным образованием»[172] [92].

Новая Англия стала напоминать Швецию в основном потому, что об этом позаботился Коттон Мэзер[173]. Шведская эпидемия началась с двух девочек, девяти и одиннадцати лет [93]. Она проделала путь от шалости до ереси и разрослась – благодаря сатанинским пактам и ведьмовским сборищам – до дьявольского плана по свержению королевства. Мэзер упустил и еще одно сходство: власти сами творили эту историю, приглашая в зал суда жителей с полупустыми тележками фольклора и взаимных претензий, чтобы доверху нагрузить их политикой и религией. Детали, которые Мэзер решил не импортировать – рыжая борода дьявола; яркий разноцветный шарф, повязанный вокруг высокой тульи его шляпы; плотские утехи на шабаше, перевозимые кошками ведра молока, золотое ведьмино масло, – так никогда и не доехали до Массачусетса. Мэзер сделал акцент на другой аналогии, когда описывал шведский эпизод. «Национального бедствия нет, – цитировал он пришедшее из-за океана сообщение, – но некоторые больные люди воспользуются печальным промыслом в собственных целях, как воры, когда горит дом или город, крадут все, что могут» [96].

Он опустил остальную часть предложения, где признается правдивость преданий и обоснованность слухов. Люди оказываются в суде, потому что виновны, пусть даже и не в том преступлении, в котором их обвиняют. Если бы салемской деревне предложили голосованием выгнать кого-нибудь с острова, они без сомнений выбрали бы Сару Гуд, а вскоре могли бы избавиться и от Сары Осборн. Как в начале списка оказалась Титуба, непонятно. Возможно, она обладала слишком большой властью над девочками. Также она внешне выделялась на фоне общины, где были рабы, но почти не было индейцев, и здорово умела рассказывать волшебные сказки. Круг быстро стал расширяться: судебная машина запустила производство страха, горестей и антипатии – хрящевой ткани общинной жизни. У кого нет претензий к соседу? В Новой Англии 1692 года имелось не меньше поводов обвинить кого-то в колдовстве, чем донести на кого-то во Франции времен нацистской оккупации: зависть, незащищенность, политические разногласия, неразделенная любовь, прошедшая любовь. Слишком неуправляемые семейства почувствовали свою уязвимость, как и мужья, избивавшие жен. Некоторые представали перед судом только из-за отказа принимать участие в действе. (Элизабет Проктер, вероятно, принесли в жертву за прегрешения ее мужа – иначе трудно объяснить эти искусанные кулачки на ее предварительном слушании [97]. Девочки не ожидали, что придется свидетельствовать против нее.) Люди непривлекательные и всюду сующие нос, недотроги и обладатели скверного характера – все они плохо уживались друг с другом. Это верно и для столпов общества, констеблей, присяжных, охранников и их жен – в общем, тех, кто говорил людям вещи, которых они предпочли бы не слышать. Джон Олден слишком свободно общался с индейцами Мэна – и слишком много на этом зарабатывал. Он уехал из Эссекса, потому что не чувствовал себя там в безопасности. Колдовство предоставило возможность искоренить все зло сразу. Человек не мог отстоять в суде порабощенную волю или ущемленное эго. Зато он мог наэлектризовать помещение россказнями о погубленных животных и танцующих стогах сена.

Хотя в обвинениях и прослеживается некоторое постоянство по части унижений, какого-то выраженного шаблона в них не видно. Многое из произошедшего в Салеме в 1692 году было заложено десятилетиями раньше, когда искры ненависти летали над топсфилдской границей, или в 1679 году, когда Патнэмы схлестнулись с Брэдбери, или в 1683-м, когда Берроуз покинул свою паству. Чем дольше на это смотришь, тем глубже падаешь в кроличью нору, пытаясь разглядеть в токсичных событиях прошлого больше, чем они в состоянии раскрыть. Если провести достаточно много времени в Салеме XVII века, начинаешь видеть вещи, которых, может, там и нет – например, гиперпрозорливого любителя историй о громких заказных убийствах, или знаменитого пастора в только что отремонтированной бостонской кухне, или, если уж на то пошло, судью по делам ведьм.

Больше половины повешенных в 1692 году женщин прежде уже подвергались обвинениям. Матери Ребекки Нёрс, Мэри Эсти, Элизабет Проктер и Мэри Инглиш были, по слухам, ведьмами. У Сэмюэла Уордуэлла имелся дядя-квакер, у Олдена – связи в среде квакеров, Нёрсы воспитывали квакерского сироту. Абигейл Хоббс продала своих родителей с радостью, на которую способен только четырнадцатилетний подросток. Она развязала яростную борьбу, в которую втянула кланы Уиллардов и Уайлдсов, хотя внутрисемейное предательство процветало задолго до 1692 года. Филип Инглиш и свояк Джорджа Джейкобса были избраны членами городского управления Салема за несколько недель до того, как получили обвинения в свой адрес; любые выборы порождают как победителей, так и неудачников, желающих мстить. По мере роста кризиса множились и причины называть новые имена. Обвинять стало менее опасно, чем возражать против обвинений. Чувство вины играло активную роль во множестве доносов, прорываясь сквозь любое количество закрытых дверей. Именно этим можно объяснить, почему молитва и само слово «молитва» резали теперь слух, почему многие шарахались от собственной тени. Чувство вины, возможно, провоцировало воскресные напасти: либо вы были дома вечером (когда Лаудер повстречал летучую обезьяну), либо в молельне повздорили с кем-то, кто выбил вас из колеи (и потом оказался в вашей кровати прямо в своем воскресном платье), либо там же, в молельне, вы услышали что-то ужасное.

Назвала ли старшая Энн Патнэм Ребекку Нёрс из-за давнего спора вокруг земельных границ? Из-за того, что муж Ребекки противостоял Пэррису, а раньше – Джеймсу Бэйли? Из-за того, что Нёрсы – хотя и относительно недавно приехавшие – отхватили большой кусок деревенской земли? Оттого ли, что Ребекка происходила из невыносимо гармоничной семьи? Или потому, что приняла причастие в молельне города Салема, хотя занимала в деревенской молельне бывшую скамью Патнэмов? Прозвучало бы ее имя, посещай она занемогших девочек в пасторате, чего не делала из боязни заразиться? [98]