Стейси Шифф – Ведьмы. Салем, 1692 (страница 68)

Это привело его рассуждения к девочкам-оракулам. Пайк еще не видел их в деле, но слышал очень много, как и все в Массачусетсе. Тут он чуть запнулся. Что бы они ни делали, это либо от Бога, либо от дьявола. Однако надо учесть, что общение с теми, кто прилюдно и бесспорно погребен, вообще-то незаконно. Левит особо предостерегал от обращения к медиумам или духам. Почему мы предпочитаем думать, что девочек мучает Сатана, а не Бог, «особенно когда кое-что из сказанного ими – ложь и ошибка»? Пайка интересовало, кто кого подстрекает. Дьявол может действовать и без помощи человека, обратное же невозможно. Девочки-провидицы могут получать сведения только от лукавого. Как тогда можно считать их свидетельства заслуживающими доверия? То же относилось и к признавшимся, которых он первый стал критиковать. Дальше шла еще одна логическая нестыковка: обвиняемым не было никакого смысла колдовать в суде, заявляя при этом о своей невиновности. «Собственный интерес, – замечает Пайк, – является лучшим ориентиром». Несмотря на всю свою испорченность, дьявол совершенно не заинтересован в очищении мира от ведьм и не ставит на своих слугах клейма. Вряд ли этот судья стал первым из живущих, кто желал, чтобы Писание было более однозначным. По его мнению, лучше оставить жизнь виновному, чем казнить невиновного. Потому что, во-первых, небеса справляются с такими делами лучше, чем люди. А во-вторых, виновного можно казнить позже, собрав больше улик, в то время как невиновного «уже не вернешь из мертвых»[119].

Если Пайк и получил ответ, до нас он не дошел. Коттон Мэзер бился над похожими вопросами 17 августа, в ту тихую неделю, когда ожидание казни поставило процессы на паузу[120]. Член совета Джон Фостер, один из богатейших бостонских купцов, обратился к Мэзеру. Он продолжает верить, что колдуны устраивают безобразия? «Боюсь, что да», – ответил Мэзер. Прошло десять недель с тех пор, как он отправил вольный поток своих мыслей судье Ричардсу. За это время казнили шесть ведьм. Еще пять должны повесить через двое суток. И снова Мэзер предостерегал от призрачных свидетельств. Тем не менее он видел, что кое-какую пользу из них все-таки можно извлечь. Они могут, он полагал, сослужить хорошую службу для «подкрепления других предположений» [34]. Все писатели-протестанты соглашались, что дьявол использует невинных в своих целях. Словно отгоняя проклятие, Мэзер дважды упомянул, что он не удивится, если его призрак начнет досаждать его соседям. Он снова подчеркивал, что ни испытание касанием, ни сглаз не должны являться основанием для осуждения. Он снова призывал к менее жестким наказаниям. Почему бы не назначить залог, хотя бы для тех, кто сидит исключительно по призрачным обвинениям? (В эту категорию не включался преступник, против которого Господь «странным образом ниспослал иные, и более понятные, и особенно убедительные улики». Намек был прозрачен: Берроуза суд приговорил не только на основании призрачных свидетельств.) Он был бы рад, если бы случались помилования, если бы подозреваемых просто депортировали. И снова пастор не удержался в составлении письма от своего любимого «тем не менее». Не без оснований он извиняется за «бессвязность своих мыслей». С мая в них не прибавилось ясности.

Мэзер не лез в логические нестыковки, которые так беспокоили Пайка. Он, однако, добавил к своей песне новый припев – о добродетелях магистратов, «так выделяющихся своей справедливостью, мудростью и добротой», этих проницательных мужей, к которым никто не питает «большего благоговения», чем он, Мэзер. Каковы бы ни были их личные убеждения, они не станут, успокаивал он Фостера, руководствоваться спорными принципами. Дьявол, мастер непоследовательности, девятнадцать раз сработал по одной и той же схеме, только на двадцатый раз решив изменить курс. «Особая наша удача, – уверял пастор Фостера, – ниспосланные нам судьи, которые знают об этой опасности». Он надеялся, что Фостер укрепит их ряды, и туманно намекал, что в состав суда мог бы войти и пастор-другой. Поколение назад в Англии именно священнослужитель помог погасить вспышку колдовства (в той вспышке сгорело не меньше восемнадцати душ, в том числе душа викария). «У нас исключительный случай», – согласился он с Пайком.

На следующий день другой пастор, окончивший Гарвард, получил дурные известия. Семнадцатилетняя Маргарет Джейкобс томилась в гнусной салемской тюрьме с начала мая, когда на нее указала племянница Пэрриса. Вероятно, Маргарет была где-то неподалеку и слышала, как ее дед с хохотом уверял, что Хэторн и Корвин могут хоть сжечь его, хоть повесить – ну и про учебник из коня. Внучка, арестованная в тот же день, сразу же призналась в таверне Бидла: да, она ведьма. Она подписала дьявольскую книжку (Джейкобс, слушавший из соседней комнаты, был шокирован. Он убеждал ее не становиться пособницей в собственной смерти – этот порыв ему еще припомнят). На следующий день Маргарет обвинила одну салемскую женщину и стала постоянной участницей слушаний на той неделе. Она видела, как переливающийся всеми цветами радуги Берроуз кусает горничную Проктеров. С тех пор с нее не снимали наручников. Ее отец и дядя бежали, а полубезумная мать сидела в тюрьме, ожидая суда.

Маргарет не выдержала 18 августа. Ее деда следующим утром должны были повесить, вместе с Берроузом и Джоном Уиллардом, которых она помогла осудить. «Есть проблема с моим признанием», – объявила девушка накануне их казни; оно «все от начала до конца – ложь и обман» [35]. Тогда, на слушании в мае, пострадавшие девочки, едва завидев Маргарет, валились на пол, безумно ее пугая. И судьи предложили ей выбор. «Они сказали, если я не признаюсь, меня бросят в подземелье и потом повесят, а если признаюсь, мне сохранят жизнь», – объяснила она. Она выбрала жизнь. И с тех пор страдает «от таких ужасных мук совести, что не могу спать от страха, что дьявол заберет меня за эту ужасную ложь».

Несчастная попросила разрешения поговорить с Берроузом, которого знала с детства. Она умоляла бывшего пастора ее простить. Берроуз, в кандалах, как всегда твердый в своей вере, помолился «с ней и за нее». Маргарет оказалась совестливой и эмоциональной юной женщиной с живым умом и доставшимся от деда хорошим слогом. Она также была одним из «фальшивых свидетелей», которых Берроуз винил в своем приговоре. Неясно, когда новость о том, что она отказалась от своих показаний, просочилась наружу из тюрьмы. Кроме нее это сделал еще только один узник – предсказатель Уордуэлл. Это не помогло Маргарет: магистраты ей не поверили. За эту перемену показаний ее поместили в душное подземелье. К счастью, она обнаружила, что лучше уж «умереть с чистой совестью», чем жить с непосильным грузом вины. Из заточения она писала отцу. Мать оставалась не в себе, но передавала приветы. Маргарет понимала, что ее семья, по сути, разрушена. Девушка была подавлена, так как не знала, когда ее повесят, и уверяла отца, что предвкушает «счастливую и радостную встречу на небесах» [36]. Она оставалась его преданной дочерью.

Остальным вечер 18 августа запомнился иначе. Берроуз, пока в подземелье успокаивал рыдающего подростка, который еще недавно клеветал на него в суде, умудрился одновременно председательствовать на шабаше в центре Андовера, где проводил таинство. Сняв шляпу, он торжественно попрощался со своими наемниками. Он велел им оставаться непреклонными и ничего не признавать. Судя по всему, он решил не объяснять им, почему не разделался с признавшимися, которые его предали. Один старый фермер спросил с надеждой, встретится ли он с Берроузом когда-нибудь еще. Призрак пастора, поколебавшись, ответил: вряд ли [37].

Ранним утром следующего дня Джорджа Берроуза, Джона Уилларда, Джона Проктера и Джорджа Джейкобса вывели из тюрьмы и велели сесть в повозку. К ним присоединилась Марта Кэрриер – попутчица Энн Фостер в полете, царица ада и несдержанная мать пятерых детей, из которых все, кроме одного, сейчас сидели в заключении, – осужденная за то, что прислуживала Берроузу, которого и не видела до суда ни разу в жизни. Элизабет Проктер, хотя и приговоренная к смерти в один день с мужем, отсутствовала: Стаутон дал ей отсрочку от казни из-за беременности. Поглазеть на первую в Массачусетсе казнь мужчин-колдунов собралось как никогда много людей. Два боксфордских констебля, конвоировавшие одну подозреваемую на допрос в деревню, столкнулись с процессией у подножия каменистого склона. Они бросили свою подопечную в одном из ближайших домов и побежали наверх, дабы не пропустить волнующее зрелище. Как сказал Пэррис в 1689 году: «Увидеть последние шаги человека, идущего на (пусть и заслуженную) казнь, – такое может оставить равнодушным лишь индивида с сердцем из камня» [38]. В отличие от пиратов и убийц, повешения которых – и проповеди перед казнью – привлекали тысячи людей, все пятеро настаивали, пока повозка тащилась вверх по холму, что стали жертвами ложных обвинений. Они надеются, что настоящие колдуны будут скоро обнаружены. Они «заявляют, что хотят, чтобы их кровь стала последней невинной кровью, пролитой по этому поводу» [39]. Особенным достоинством поразили одного очевидца Уиллард и Проктер. Они оставались настолько «искренними, несгибаемыми и осознающими свое положение», что люди вокруг начали смахивать слезы. Они простили своих обвинителей, судей и присяжных. Они не рычали, что страдания детей продлятся после их смерти, как Гловер в 1688 году. Они молились, чтобы совершенные ими грехи были прощены.