Стейси Шифф – Ведьмы. Салем, 1692 (страница 67)

Уордуэлл неохотно признался в колдовстве 1 сентября. Возможно, он слишком часто поминал дьявола. Трудно удержаться, когда бранишь бродячих животных, которые устраивают погром на твоем поле[113]. Он признал, что встречал князя тьмы. Плотник, хозяйственные дела которого страдали, пока он занимался делами более интересными и фривольными, был тем самым человеком из Андовера, которому дьявол посулил капитанское звание в ополчении. Довольно скоро констебль вернулся на уединенную ферму Уордуэлла, чтобы арестовать его жену (они состояли в браке двадцать лет), двух старших дочерей и младенца. Семья убедилась, что один вид колдовства притягивает другой. Падчерица Уордуэлла рассказала, что весной экспериментировала с решетом и ножницами [26]. Дьявол являлся к ней с предложениями. Всего она встречалась с ним трижды, в том числе раз – на собрании в деревне, где она видела около дюжины людей, летающих на палках. Повальное увлечение оккультизмом вызвало очередной всплеск признаний: многие легко соглашались, что занимаются народной магией, о чем уже сожалели и на чем были пойманы с поличным[114].

Протестантизм дистанцировался от магии, однако – особенно когда речь заходила об охоте на ведьм – наблюдалась тенденция к размыванию границ. Лоусон в марте яростно нападал на большинство практик, к которым прибегали андоверцы, предупреждая об искушении «отгонять колдовство колдовством» [27]. Мэри Сибли получила за свой эксперимент чрезвычайно громкое публичное порицание. Племянница Марты Кэрриер как-то пыталась убить ведьму, налив в бутылку и отправив в печку мочу пораженного колдовством человека. Мэри Тутейкер читала книжку по астрологии. 6 сентября преподобный Хейл дал показания о регулярных сеансах прорицаний, которые проводила Доркас Хоар. Несколько лет назад он настаивал, чтобы она избавилась от книжки по хиромантии, попавшейся на глаза его детям. Хоар также училась делать предсказания по знакам вокруг радужки глаз. На ее процессе суд измерил (полутораметровый) хвост спутанных волос Доркас и постановил его отрезать. Хоар пришла в ужас: если вы отрежете мои волосы, кричала она, я заболею, а то и умру. Суд был непреклонен.

Мэзер понимал, что в непосредственной близости зла многие обращались к запрещенным «сжиганиям, бутылкам, подковам, и я не знаю, каким еще магическим ритуалам» ради облегчения [28]. В то же время пастор XVII века лучше нас видел различия между «католической чепухой» (подковами, пирожками с мочой, испытаниями касанием) и приличной пуританской теологией. Граница выглядела не столько нечеткой, сколько сквозной. Инкриз Мэзер осудил проверку ведьм путем втыкания в них булавок – увы, слишком поздно для Джорджа Джейкобса. Что, если сама булавка заколдована? Он назвал испытание водой для разоблачения ведьм пустым суеверием (его сын поддерживал эту практику). Можно ли считать «исцелением верой» обращение к девочкам с вопросом «что беспокоит этого человека?», как сделал Пэррис в середине июня, когда послал за Мерси Льюис, которая, впав в транс, диагностировала у Патнэм колдовское проклятие? Кипячение на огне локона пораженного колдовством ребенка – это лечение или суеверие?[115] В чем разница между предупреждением Уордэлла о том, что жена Болларда заболеет, и громким заявлением старшего Мэзера – после размолвки его сына со Сьюэллом, – что на Сьюэллов обрушится беда? В 1676 году Инкриз Мэзер выделил молитвенный день, чтобы просить Бога о сокрушении непокорного лидера индейцев, короля Филипа. Это сработало, подобно чарам, на той же неделе. Как отличить молитву от заклинания – или заклинание от алхимического бальзама, заживляющего раны на расстоянии? «Отче наш» считалась чем-то вроде «священного заговора», от которого в ужасе разбегаются духи и гоблины[116].

Границы между оккультизмом, религией, фольклором и медициной имели обыкновение размываться, и в богатых домах это проявлялось так же бурно, как и во всех остальных. Декабрьский статут 1692 года устанавливал: нашел спрятанное сокровище – значит, применил колдовство. А ведь губернатор Массачусетса всю свою карьеру построил на таком поиске. Фипс обращался к лондонскому предсказателю, который предрек ему славное будущее – это мало чем отличалось от уверений, полученных Коттоном Мэзером в собственном кабинете от светящегося крылатого ангела. У некоторых салемских судей были книги по астрологии. Многие баловались алхимией. Все читали альманахи[117]. В библиотеке Уэйта Стилла Уинтропа было особенно много мистической литературы, астрологических таблиц и трактатов по магии [30]. Он разделял увлечение пасторов чудесами и знамениями.

Кроме того, приходилось иметь дело со смешанными сигналами. Инкриз Мэзер ругал различные контрзаклятия, хотя и признавал, что они работают. Сэмюэл Сьюэлл обратился к пастору, чтобы узнать, благоприятный ли сейчас момент, чтобы сделать пристройку к дому. Потустороннее все время висело в воздухе где-то рядом, то одеваясь в религиозные одежды, то обходясь без них. Будущий пастор Марблхеда, когда двенадцатилетним мальчиком лежал в кровати больной, разговаривал с бесплотным существом, которое дало ему три волшебных пилюли. Мальчик, приняв их, выздоровел и впоследствии предположил, что это к нему приходил ангел. Когда молодая женщина, тоже пообщавшаяся с ангелом, начала терроризировать окружающих якобы божественными указаниями, Мэзер объявил, что к ней приходил дьявол – ради спокойствия общины. Массачусетские пасторы все еще бились над этим вопросом в 1694 году и вынесли его на сентябрьское собрание: как отличить дьявольский визит от ангельского? Слишком легко было спутать колдовство с Божественным провидением, хмурый взгляд с дурным глазом, пророчество с обоснованной догадкой, грех с пособничеством дьяволу.

Когда пришло время писать о процессах, когда пришло время натянуть его любимую шведскую сову на глобус Салема, Коттон Мэзер дал фольклору зеленый свет. Он знал, что невидимый мир где-то существует, и не отказывался ни от чего, чтобы сделать его видимым. Он проводил научные расчеты на основе Библии, пытаясь определить дату конца света. В 1705 году он приплел историю Моисея к найденному на раскопках в Нью-Йорке зубу мастодонта. Ангельские посещения в кабинете и дьявольские визиты в гостиной говорили об одних и тех же тревогах, служили одним и тем же интересам. Сара Гуд, как считалось, накладывала заклятия на соседей. Коттон Мэзер так желал ненавистному зятю зла, что молился о его смерти три дня подряд. Его мольбы были услышаны, и пастор полностью взял на себя ответственность. Уход из жизни безнравственного молодого человека, еще недавно пышущего здоровьем, был «чудесным случаем» [31].

Пока Салем готовился казнить еще пятерых нечистых – четверо из которых были мужчинами, один из них был пастором, – дурные предчувствия начали являться к представителям власти откуда ждали и откуда не ждали. Семидесятишестилетний Роберт Пайк пропустил майскую церемонию приведения к присяге Фипса, потому что в это время собирал показания против Сюзанны Мартин, вдовы из Эймсбери [32]. Часть лета ушла у него на дело против тещи пастора из Солсбери, Мэри Брэдбери, которая, обернувшись синим кабаном, бросилась под копыта лошади, из-за чего всадник упал. Пайк, популярный член массачусетского совета, долгое время служил капитаном в ополчении и занимал самое видное положение в Солсбери. Прошлой весной он ездил в Мэн вместе со Стаутоном и Гедни вести переговоры о перемирии с индейцами. Он лично знал Берроуза и много лет назад спорил с ним. Сын Пайка был в Гарварде однокурсником Пэрриса, женатым на дочери Джошуа Муди. А дочь Роберта Пайка была замужем за одним из Патнэмов, что поставило отца в щекотливое положение, когда дело коснулось синего кабана. Обвиняли Мэри Брэдбери члены его семьи, но и она тоже была членом семьи; ее муж, коллега Пайка по городскому управлению, входил в число его ближайших друзей. Пайк был человеком набожным, начитанным, бесстрашным и твердых убеждений. Несколько десятков лет назад он попытался ввести в колонии ограничение свободы религии. Его признали виновным во лжи суду и навсегда уволили с государственной службы[118].

В середине августа, когда в Салем хлынули толпы людей, Пайк, возможно, стал первым официальным лицом, начавшим испытывать неуверенность в правильности судебных действий. В длинном письме судье Корвину он переосмысливал логику дела. Он верил в ведьм, хотя отмечал, что в Ветхом Завете они встречаются редко (как отмечали другие, там к тому же колдовством в основном занимаются мужчины). Он ни минуты не сомневался в силе дьявола. Старый искуситель однажды взял в плен самого Господа и мучил его «отвратительными богохульными искушениями» [33]. Правда же, любого доброго человека может постичь та же участь? Если уж на то пошло, дурной характер не должен становиться поводом для обвинительного приговора. Есть, указывал Пайк, множество «невинных людей, которые при этом не святые». Особенно его беспокоили привидения: ну не возвращаются люди из могил. И как может человек находиться в Салеме и Кембридже одновременно? Пайк намекал на возможное мошенничество. Хотя лично он в него и не верит. Он согласен, что у них исключительный случай.