Стейси Шифф – Ведьмы. Салем, 1692 (страница 53)

Достигнув сорокалетия, Стаутон посвящает себя государственной службе и торговле землей – типичная заманчивая комбинация, особенно когда две с половиной тысячи квадратных километров земли в Коннектикуте можно купить за пятьдесят фунтов плюс пальто [40]. Вместе со своими английскими партнерами (обычно он кооперировался с ближайшим политическим союзником Джозефом Дадли, недолго занимавшим пост президента колонии) Стаутон все 1680-е азартно осваивал земельные угодья. (Один королевский агент брюзжал, что невозможно было предъявлять право короны на земли, потому что владельцами этих земель неизменно оказывались массачусетские судьи)[88]. Улаживая споры вокруг земель индейцев в 1681 году, Стаутон и Дадли прибрали к рукам более 800 гектаров могучего соснового леса. Через пять лет они возглавили предприятие, (безуспешно) попытавшееся присвоить сорок тысяч гектаров вдоль берега реки Мерримак.

За два десятилетия, прошедшие с его назначения судьей до обращения к салемским присяжным по делу Ребекки Нёрс, Стаутон наглядно продемонстрировал: может, и не бывает людей, занимающих нейтральную позицию, зато определенно существуют люди, которые процветают при любом режиме. В начале войны короля Филипа он отплыл в Лондон в числе первых колониальных агентов, призванных в течение столетия защищать независимо мыслящую колонию от обвинений в неподчинении и перегибах. Он не понаслышке знал о нравах своих соотечественников. В глазах англичан они были, как выразился один чиновник, незрелыми юнцами, причем юнцами невоздержанными и ограниченными[89]. Стаутон тогда мало чего добился. Ему стыдно было слушать доклады о правонарушениях в колонии и начавшиеся дискуссии об аннулировании хартии. Он вернулся в Бостон (к этому времени Берроузу пришлось уехать из Каско, а первому салемскому пастору – оставить кафедру) и был принят весьма холодно. Умеренный на взгляд англичан, американцам он казался соглашателем.

В следующие несколько лет Стаутон проявлял чудеса акробатической ловкости. Его фактически сочли предателем, когда в 1684 году корона отозвала массачусетскую хартию. Даже Инкриз Мэзер объявил его врагом народа [43]. Стаутон занял пост вице-президента при временном правительстве доминиона, не вняв возражениям Уилларда и Мэзера, которые стояли в оппозиции к этому режиму (однако не сел на десять месяцев в тюрьму, в отличие от менее гибкого Дадли). Он также сотрудничал с Андросом, когда в декабре 1686 года губернатор в алом одеянии прибыл обуздать сбившуюся с пути Новую Англию.

Обнаруживая дар, благодаря которому он однозначно заслуживает места в истории и который наверняка держал семейство Нёрс в напряжении весь июль, Стаутон сумел тремя годами позже посодействовать отстранению королевского губернатора, в совете которого заседал и суды которого возглавлял. Именно он первым обратился к Андросу сразу после переворота, сообщив бывшему начальнику, ныне заключенному, что «он может сам себя благодарить за постигшую его катастрофу» [44]. За год до начала припадков у девочек Пэрриса Стаутон помогал сделать видимыми страдания народа при режиме, который они свергли. Бесчинства, захваты собственности, унижения, злоупотребления властью достигли такого масштаба, что уравновешенный человек надолго выходит из себя при упоминании Андроса даже десяток лет спустя [45].

В работе «Обоснование революции в Новой Англии», единственном самооправдательном документе, к которому приложил руку Стаутон, он славит освобождение колонии от многолетнего ига. Оказывается, «подлый самодур», которому он служил, полностью игнорировал мнение собственных советников [46]. Андрос допустил упадок Гарварда, создал частное законодательство (а потом его игнорировал), запретил собрания граждан, произвольно собирал подати. Правосудие замерло в руках коррумпированной администрации, которая ставила своих присяжных, потешалась над установленным порядком и тянула из людей взятки. Ходили слухи, что Андрос подкупал вабанаки, дабы они нападали на колонистов; что снабжал их порохом и пулями; что обратил их в католицизм. Это был саботаж[90]. На самом деле индейцы сами убеждали поселенцев, что Андрос вступил в сговор с французами и ирландцами, чтобы уничтожить Бостон. И конечно же, аннулируя права на землю, Андрос подрывал спекулятивные предприятия и отнимал собственность у близких друзей Стаутона, лишал их права обращаться в суд и распределял их земли между своими приближенными[91].

С точки зрения Лондона, поселенцы не признавали никакой власти, плохо управляли колонией и страдали от бесчисленных расколов. Англиканская церковь всегда считала, что гнев пуритан выражался в «битье окон да пачканье дверей и стен навозом» [47]. Жители Новой Англии были беспомощны, не могли сами себя защищать и при этом активно продавали порох и снаряжение французам и индейцам. Не делай они этого – и вабанаки бы уже давно молили о мире. Это был саботаж. Неважно, кто поднес спичку, но новый конфликт, ставший известным как война короля Уильяма, разгорелся моментально. Капитан Хиггинсон, сын салемского пастора, еще в 1689 году был вполне успешным дельцом. Потом торговля захирела, и он постоянно терпел убытки [48]. Из шестидесяти небольших торговых судов у Салема осталось только шесть. Хиггинсон полагал, что ни один другой город в Массачусетсе не пострадал так жестоко.

Стаутон, оказавшийся в немилости после свержения Андроса, своим новым взлетом был обязан Мэзерам. Тут потребовался его недюжинный артистизм. За шесть бурных лет этот человек успел послужить четырем разным режимам. Можно назвать его чемпионом своего времени по количеству уходов в отставку, отказов подчиняться, уклонений от обязанностей и переходов на сторону противника – выражаясь языком Новой Англии XVII столетия, он как бы играл одновременно роль и Моисея, и советника фараона на протяжении всех лет египетского плена. Определенно семье Нёрс пришлось серьезно напрячься, чтобы предугадать его действия. Дефицит квалифицированных кадров в Массачусетсе играл Стаутону на руку. К 1692 году в его послужном списке значилась каждая высокая должность, какую только могла предложить колония, и, вероятно, он уже присматривался к губернаторскому креслу, на которое, учитывая свою квалификацию, однозначно имел больше оснований претендовать, чем Фипс. И даже взобравшись на эту вершину, он до конца жизни оставался главным судьей. Государственные посты прицеплялись к нему намертво, как репей.

Вторые поколения обычно более ортодоксальны, чем их отцы, а новые режимы обычно более деспотичны; и тем и другим есть что доказывать. Будучи благородным доктринером, Стаутон тем не менее понимал, как важно бывает проворно подстраиваться под обстоятельства. Вполне возможно, это было связано с потрясением из далекого детства: его отец Израэль опубликовал памфлет, где ратовал за более представительное массачусетское правительство. Последовала незамедлительная атака губернатора Уинтропа, отца Уэйта Стилла, который назвал Стаутона «червем» и «подрывателем основ государства» [51]. Израэль Стаутон написал трусливое покаянное письмо, призывавшее власти сжечь его оскорбительную, ошибочную книжонку. Его на три года отстранили от государственной службы. Сын не собирался наступать на отцовские грабли. Один английский чиновник одобрительно отмечал, что Стаутон поддерживает пуританских священников, однако – такой гибкий человек – без сомнений, заботится о соблюдении интересов короля [52]. Еще он был набожным, в высшей степени компетентным слугой своему народу, и Мэзеры, не колеблясь, поменяли свое мнение о нем на прямо противоположное. В конце 1691 года Коттон напомнил своему отцу: «Мистер Стаутон – настоящий друг Новой Англии, стремящийся любыми способами исправить промахи прошлого правительства» [53]. Следовало восстановить его доброе имя.

Если что-то и пятнало репутацию Стаутона, то точно не поспешные перебежки на сторону противника и не скопление титулов. В 1688 году, когда Пэррис читал свою первую проповедь в Салеме, Стаутон поехал в Мэн договариваться об обмене пленными с вабанаки. Дело это он с треском провалил и разгневал индейцев. В последовавших ответных нападениях погибло шестнадцать поселенцев. Тут возник резонный повод сравнить два поколения: отец Стаутона, капитан ополчения, в 1637 году вырезал индейское племя и вернулся в Дорчестер с триумфом. В 1692 году Мэзеры и новая хартия спасли его сына от фиаско в том же Мэне.

Уильям Стаутон, про которого говорили, что он «никогда без боя не уступает ни одного пункта», был человеком вспыльчивым. Бывал он и высокомерным. Он держал планку моральных стандартов на определенной высоте с 1668 года, когда впервые напомнил своим соотечественникам, что – будучи избранными – они могут не сомневаться: Сатана неуклонно следует за ними по пятам. Он не верил, что Господь позволил бы праведникам совершать зло против их воли. Он не признавал доводов, что подозреваемые, которым приписывали призрачных двойников, могли оказаться невиновными. Если девочки видели, как Ребекка Нёрс душит Энн Патнэм – младшую, значит, Ребекка Нёрс – ведьма. Он уже судил такие дела в прошлом и был одним из тех, кто послал Гловер на смерть за колдовство против детей Гудвинов. Он давно предупреждал о невидимом враге – теперь, к июлю 1692 года, враги, похоже, повсюду. В сотне километров от Салема, в Ланкастере, один мужчина вернулся домой и обнаружил тела своей жены и троих детей в луже крови – их изрубили томагавками. Ночные нападения начали терзать соседний Глостер в середине лета, когда несколько ночей подряд в новолуние около городского гарнизона слышались шаркающие шаги [54]. Вскоре материализовалась дюжина мужчин, одетых кто как французы, кто как индейцы. Они говорили то на английском, то на иностранном языке, были неуязвимы для пуль, вывели из строя все орудия и растворились в кустах, не оставив следов. После двух недель кошмара Глостер попросил подкрепления, однако отряд из шестидесяти ополченцев тоже не преуспел. Пули оказывались в стволах деревьев, как иголки на процессах – в фартуках девочек. Салем трясло от страшных новостей, но ничто не могло сбить с курса неутомимый клан Нёрсов. Они напряженно ждали ответа из Бостона на свое прошение.