Стейси Шифф – Ведьмы. Салем, 1692 (страница 51)

Мэзер не стал писать еще про одно дело той среды, не упомянул о подозреваемой, в адрес которой никогда не звучали эпитеты «бесстыдная, грубая и злобная». Никто раньше не обвинял в колдовстве Ребекку Нёрс. Она вообще до этого не появлялась в суде. И никто – с появления на ее пороге маршала с ордером несколько недель назад – не запускал такой мощной кампании по защите, какую развернул сейчас огромный и влиятельный клан Нёрсов. В этой семье зятья спешили на помощь, а не подталкивали к признанию обвиненных в колдовстве тёщ. Фрэнсис Нёрс активно ходил по деревне, от дома к дому, с петицией, где утверждалось, что его жена (на которую жаловались пять девочек и две взрослые женщины) на самом деле, как она заявила в марте, невинна «как нерожденное дитя» [24].

Петицию подписали тридцать девять жителей деревни, но это не уберегло его жену от тюрьмы или двух грубых физиологических осмотров. Сэмюэл Сибли, муж испекшей «ведьмин пирожок», тоже поставил свою подпись, как и семеро Патнэмов (в том числе один из самых первых обвинителей Нёрс), отец одиннадцатилетнего околдованного ребенка и трое из четырех членов церкви, которые пришли тогда к Ребекке, чтобы предупредить о грядущем аресте, – среди них и сестра судьи Хэторна. Пэррис твердо держался противоположной стороны, ведь его племянница была одним из четырех лиц, давших против Нёрс показания. Ни одно дело еще так остро не разделяло общину[85].

Фрэнсис Нёрс начал наносить и более точечные удары. 29 июня жюри услышало свидетельские показания не только против его жены, но и против ее обвинителей. Один селянин клялся, что горничная доктора Григса врала, что была на собрании в предыдущем месяце. Соседка, много недель просидевшая у постели Ребекки, указала на несколько противоречий в рассказе Сюзанны Шелден. Ведьмы волокли Сюзанну по траве и перетаскивали через каменные стены животом вниз, как змею. Ой, нет, она сама перелезла через стену. Она летела в Бостон на палке. Ой, нет, ее нес по воздуху дьявол. Пара из Беверли, у которой горничная Патнэмов работала несколькими годами ранее, сообщала, что девятнадцатилетняя девушка весьма вольно обращалась с правдой. Фрэнсис Нёрс без труда посрамил коварную Сару Биббер: несмотря на огромную любовь своих соседей, она, скорее всего, сама бы сейчас обвинялась в колдовстве, если бы вовремя не присоединилась к бьющимся в конвульсиях девочкам. У нее были отвратительные отношения с мужем. Она хотела, чтобы ее ребенок заболел. Она грязно ругалась и впадала в истерику, когда ей перечили. Трое деревенских назвали ее «неуправляемой и буйной духом». Целеустремленные Нёрсы подтвердили то, что подтверждалось всеми обвинениями в колдовстве: никто не без греха.

Дело против Ребекки Нёрс практически не касалось сверхъестественного: ее супруг сделал все возможное, чтобы отцепить от себя этот убийственный ярлык. Родители предполагаемой жертвы свидетельствовали, что их ребенок умер исключительно от «злокачественной лихорадки». Они не говорили о подозрениях в колдовстве. Даже Натаниэль Патнэм, который вел с Нёрсами нескончаемую битву за землю, свидетельствовал в защиту Ребекки, хотя именно его племянник инициировал обвинения. Патнэм знал эту благочестивую женщину многие годы. Она создала хорошую набожную семью, дала детям хорошее воспитание и образование. Хотя у нее и были разногласия с соседями, он никогда не слышал ни полслова о волшбе. Сама обвиняемая, как могла, старалась вернуть происходящему хоть немного здравого смысла. Перед повторным заседанием суда она подала прошение. Ее подвергли двум инвазивным медицинским осмотрам. Опытная акушерка из числа проверявших – «самая пожилая, грамотная и благоразумная из них» – не согласилась с остальными [26]. Может ли суд предоставить профессионала? Нёрс предложила несколько имен. Две ее дочери подтвердили, что мать годами страдает от осложнений после родов, хотя «женщины-присяжные, видимо, боятся, что это может быть что-то еще» [27].

В вибрирующем от напряжения зале суда девочки-страдалицы демонстрировали свои недуги присяжным. Их губы уже были исколоты булавками, в одном случае – заколоты ими вместе. Энн Патнэм вытащила еще одну из своей руки на слушании Хау. Во время процесса над Ребеккой Нёрс Сара Биббер обхватила колени руками и завыла от боли: ведьма уколола ее! К несчастью для Биббер, дочка Нёрс не спускала с нее глаз и видела, как Сара доставала булавки из одежды и сама себя колола. В какой-то момент судебные приставы ввели в зал Абигейл и Деливеранс Хоббс. Нёрс знала эту парочку из Топсфилда по тюрьме. Что они здесь делают? – поразилась она. Этот вопрос ей еще припомнят. И он уж точно не ослабит показаний об оккультном шабаше, где Нёрс проводила службу, восседая, как утверждала племянница Пэрриса, на самом почетном месте, рядом с дьяволом.

Кое-кто ненавязчиво дал задний ход. Энн Патнэм – старшая была в числе инициаторов обвинений против Нёрс. Она спорила о Писании с призраком Ребекки в присутствии Деодата Лоусона. Муж вынес ее на руках с мартовского слушания Нёрс, где Энн вдруг словно одеревенела. В эту среду, однако, ее не замечали в окрестностях салемского суда. В деле Нёрс не фигурировало летающих яблок и упоминалось в лучшем случае всего одно проклятие: она ругала заблудшую свинью. Ее семья занимала определенное положение в обществе, и луч надежды пробивался сквозь тучи. После короткого совещания – подсудимая, видимо, оставалась в зале, не очень разбирая возню и крики у себя за спиной, – присяжные вернулись на свои места [28]. Стаутон спросил, каков их вердикт. Зал затаил дыхание. Старшина присяжных встал и объявил подсудимую невиновной. Радостные крики облегчения со стороны Нёрсов утонули в чудовищном реве обвинителей. С улицы им вторило эхо. Не все ожидали, что Нёрсы одержат верх, в особенности судьи, которые не скрывали своего раздражения. Один во всеуслышание заявил, что разочарован. Другой поклялся повторно засудить Ребекку, что легко мог сделать.

Стаутон повернулся к присяжным. Он не собирается навязывать им свое мнение. Но учли ли они реакцию Нёрс на появление Деливеранс Хоббс? При виде ее у узницы вырвалось что-то вроде «Она одна из нас». Хоббс сама призналась, что ведьма. Сказав это, не призналась ли Нёрс, интересовался Стаутон, что и она тоже ведьма? Возможно, это было саморазоблачение? (Судьи не стеснялись ставить под вопрос решения присяжных, хотя чаще они оспаривали – и изменяли – обвинительные вердикты. В оправдательных приговорах сомневались крайне редко.) Расстроенные сотворенным ими скандалом, присяжные попросили разрешения на повторное совещание. Невозможно представить себе ужас, сковавший семью Нёрс, и особенно потрясенную, слабослышащую подсудимую, которая стала инвалидом задолго до того, как попала в тюрьму два месяца назад.

За закрытыми дверями присяжные изо всех сил пытались разобраться в возгласе Ребекки Нёрс. Она имела в виду, что они с Хоббс сестры по несчастью, вместе томящиеся в заключении, или сестры-ведьмы? Двенадцать мужчин никак не могли договориться – суд ждал не просто решения, но единогласного решения. Старшина был озадачен. «Я не знал, как понимать ее слова», – объяснял он позже [29]. Сами по себе они не казались уликами. Присяжные снова расселись по местам, чтобы кое-что прояснить. Нёрс стояла у барьера. Старшина повторил спорную фразу. В соответствии с записями она сказала: «Что? Эти люди теперь свидетельствуют против меня? Мы же были все вместе» [30]. Что именно, спросил он, Нёрс имела в виду? Она стояла молча, словно в каком-то оцепенении, ни на что не реагируя. Жюри ждало объяснений, но их не получало, «вследствие чего, – делился позднее шестидесятилетний старшина, – эти слова стали для меня главным свидетельством против нее». Присяжные совещались в третий раз. Они огласили судье Стаутону обвинительный вердикт.

Фрэнсис Нёрс начал на них давить: как можно объяснить этот разворот на 180 градусов, когда двенадцать мужчин только что согласились, что для осуждения недостаточно улик? И Ребекка Нёрс довольно скоро объяснила свои слова, посоветовавшись с человеком, сведущим в законах. Она подала суду прошение: ее высказывание не подразумевало ничего, кроме того, что мать и дочь Хоббс были, как и она, арестантками. И это ее поразило. Как может один обвиняемый преступник законно свидетельствовать против другого? (На самом деле может, если они сообщники.) Она лишь имела в виду, что упомянутые женщины, с которыми она делила все тяготы этого позорного чудовищного заключения, стали ей подругами. Она представить себе не могла, что можно как-то иначе воспринять ее ремарку. Почему потом молчала? Так ведь она «плохо слышит, к тому же была в отчаянии» [31]. Не уловив, что ее слова неправильно поняли, она не имела возможности все разъяснить. Еще на допросе в марте у нее возникли проблемы с четким пониманием задаваемых ей вопросов, и вряд ли у нее одной (конечно, она не слышала магистратов, ухмылялись ее обвинители. В это время ей на ухо что-то шептал дьявол!). Она оставалась глуха не только к происходившему, но и к нюансам собственного положения. По мнению присяжных, Ребекка явно свидетельствовала против себя.