Стейси Шифф – Ведьмы. Салем, 1692 (страница 49)

Соблюдать законы Новой Англии считалось священным долгом. Судьи подходили к нему со всем тщанием, читали авторитетные юридические труды и следовали букве закона. И все же не обходилось без разногласий. Через пару дней после повешения Бишоп пятидесятитрехлетний Натаниэл Солтонстолл, третий судья – выпускник Гарварда, вышел из состава суда, назначенного для заслушания и решения. Этот родившийся в Ипсвиче внук одного из самых первых лидеров Колонии залива регулярно заседал в массачусетском суде. Не так давно он вместе с Инкризом Мэзером лоббировал интересы Новой Англии в Лондоне. Прежде он служил на границе Мэна и был чрезвычайно популярным капитаном в ополчении. Принципы подводили его раньше и, возможно, подвели снова. В 1687 году он отказался сотрудничать с Андросом, отсидев за такое оскорбление пятнадцать дней в тюрьме. Неясно, имелись ли у него претензии к приговору или казни Бишоп. Свидетель лишь говорил потом, что судья «оставил суд и был крайне недоволен его действиями» [9]. Его место никто не занял.

Хотя Солтонстолл и покинул судейскую скамью, никаких заявлений для публики он, видимо, не сделал. Если вы выражали недовольство действиями суда, какой-нибудь призрак мог вдруг принять ваш облик. Сегодня вы задаете неудобные вопросы – а завтра отбиваетесь от обвинений. Мэзер и так уже нервно оглядывался через плечо, гадая, когда же дьявол начнет свой маскарад по его, Мэзера, части (долго ждать не пришлось). Констебль из Андовера заартачился, отказывался производить последующие аресты, так как сомневался в обвинениях, – и оказался в тюрьме. Естественно, в какой-то момент начали поговаривать и о призраке Солтонстолла. Как никогда прежде стали актуальны слова, которые произнес Бакстер, перефразировав апостола Луку, а Пэррис потом подредактировал: «Если ты не за Христа и Его деяния, то ты против Него».

Скептицизм если и являлся на свет, то делал несколько крошечных шажков и тут же нырял в норку, испугавшись собственной тени. Никто не заявил во всеуслышание, что тридцатишестилетняя Сара Биббер, которую дух Берроуза сопровождал на слушание и которая теперь самозабвенно корчилась вместе с пострадавшими девочками, – известная скандалистка и лживая интриганка. И никогда еще рты не закрывались так неожиданно и плотно, как когда доходило до встречных исков. До 1692 года клевета была привычным в Новой Англии поводом обращаться в суд. На одном из ранних процессов о колдовстве в Массачусетсе одна женщина получила двадцать ударов плетью за то, что назвала другую ведьмой. В Салеме женщина, про которую говорили, будто «она ведьма, а если еще и нет, то однажды ею станет, так что лучше уж повесить ее раньше, чем позже», подала в суд за клевету и выиграла дело [10]. Нередко в суде сталкивались двое мужчин, потому что один бросил обвинение в адрес жены другого. Муж Сюзанны Мартин, которую привлекли за колдовство в 1669 году, после ее процесса выиграл дело о дискредитации супруги.

Фрэнсис Нёрс в прошлом успешно судился из-за дискредитации и клеветы. Однако ничего не стал предпринимать в 1692 году, когда слишком велика была вероятность осечки. Теперь здесь главенствовал принцип Мэзера: «Если сосед избранного святого согрешил, значит, святой согрешил тоже». Не считалось позорным донести на своего односельчанина: в 1692 году лучше было обвинить, чем попасть под подозрение в соучастии. Недонесение о преступлении само по себе считалось преступлением [11]. Более того, выступая информатором, вы приносили пользу обществу. Злословие, раньше приводившее к искам о клевете, в 1692 году превратилось в обвинения в колдовстве.

И все-таки сомнение прокрадывалось в души. Через три дня после казни Бишоп Фипс встречался со своими советниками, в том числе с главным судьей Стаутоном. Им требовались какие-то ориентиры. В следующие несколько дней проходило совещание двенадцати священников. По итогам Коттон Мэзер подготовил совместное заявление, выпущенное 15 июня. Хотя тексты вроде бы приходили ему во сне, «Отчет по итогам совещания пасторов» [12] был продуманным документом из восьми пунктов, над которым он серьезно работал[82]. В двух пунктах Мэзер признавал масштабы бедствия и пел хвалебную песнь мудрому правительству. Еще два посвящались призывам к «исключительной осторожности». Он затрагивал процессуальные вопросы: в зале суда по возможности до́лжно обеспечить тишину и непредвзятость. Практики типа испытания касанием, уязвимые для «дьявольских уловок», должны проводиться осторожно. То же относилось и к «черному глазу», который ни в коем случае не следовало считать абсолютно надежным доказательством. Мэзер снова держался золотого стандарта английских авторитетов, Перкинса и Бернарда. Сейчас он звучал осторожнее, чем двумя неделями ранее в письме к Джону Ричардсу, перескакивающем с одного на другое.

В выражениях, которые наверняка очень тщательно выбирались, Мэзер напоминал судьям, что осуждение не должно строиться исключительно на призрачном свидетельстве, которое могут слышать только подвергшиеся чарам. Он говорил об этом раньше и будет настаивать в течение всего лета. Против подозреваемых в ведовстве необходимо использовать и другие соображения, «так как не подлежит сомнению и очевидно», что дьявол может обратиться невинным, даже добродетельным человеком. В исковерканном предпоследнем абзаце Мэзер задавался вопросом: можно ли было разрешить данную катастрофическую ситуацию, если бы суд вообще не брал в расчет эти показания? И наконец, с помощью размашистого «тем не менее» – этот оборот присутствует в каждом заявлении Мэзера того года на тему колдовства – он лихо разворачивается на 180 градусов. Его «очень критическая, исключительная предосторожность» через пять абзацев превращается в призыв к «скорому и решительному преследованию». Священники поддерживали судебное преследование тех, кто «вел себя возмутительно с точки зрения заповедей Божьих и нравственных законов английской нации, требующих поиска колдунов и ведьм». Однако при всех этих метаниях знаменитый пастор весьма однозначно высказался о двух вещах: во-первых, они имеют дело с чем-то экстраординарным; во-вторых, занимающиеся этим магистраты Новой Англии не менее экстраординарны. Наконец Мэзер несколько раз извинился за собственную непоследовательность.

Другие священнослужители выглядели более убедительно. В июне баптистский проповедник Уильям Милборн подал два прошения в Массачусетскую генеральную ассамблею. Он раньше некоторое время служил в Сако, штат Мэн, и, возможно, был возмущен случившимся с Берроузом. (Вообще, следовало остерегаться своих друзей. Защита Милборна могла вызвать подозрение, что Берроуз – баптист, а баптисты считались еретиками, почти такими же опасными, как квакеры.) «Несколько уважаемых людей с незапятнанной репутацией», указывал Милборн, сидят в тюрьме по обвинению в колдовстве [14]. Они совершили вымышленные преступления. Он призывал судей пренебрегать показаниями, способными ввести в заблуждение: есть чудовищный риск отправить на смерть невиновных. Милборн появился в приходе с дипломом юриста и опытом китобоя. Также он был известным нарушителем спокойствия из семьи нарушителей спокойствия, конфликтовавшим и с прихожанами, и с политическим руководством[83].

Фипс приказал арестовать Милборна – еще один показатель кризиса 1692 года: эти двое когда-то были союзниками, сообща готовили восстание против Андроса. 25 июня проповедника вызвали в суд, дабы он объяснил свои «крамольные, скандальные записки» [15]. За впечатляющие «рассуждения об устройстве государственного правосудия» судьи предложили ему выбор между тюрьмой и убийственным штрафом двести фунтов (в эту же сумму Коттону Мэзеру в свое время обошелся дом с участком). С тех пор о Милборне ничего не известно. Через два дня после его ареста – а к этому времени стало понятно, что священники в Новой Англии, может, и не согласны с магистратами, но полностью делегируют им право разбираться с колдовством – суд, назначенный для заслушания и решения, вызвал еще восьмерых подозреваемых.

Пуританский пастор с апокалиптическим образом мышления, назначенный короной прокурор, разрабатывающий план обвинения, и массачусетский фермер, задумавшийся о внезапной смерти своей коровы, – все они оказались заняты одним и тем же. Каждый включил «аналитический турборежим» с ускорением работы мозга и учащением пульса. Как разобраться в зловещем и необъяснимом, не избив собаку, которая только притворяется собакой, а на самом деле – ребенок? В поисках закономерности, которая где-то да должна была обнаружиться, каждый отважно шагнул в зону на стыке веры и паранойи, где не бывает совпадений и где имеется слабость к глобальным и смутно различимым проектам. И каждый сделал это так, как способен сделать только фундаменталист, прокурор или подросток, – с абсолютной уверенностью в том, что он неоспоримо, слепо прав.

Более никто из подозреваемых в колдовстве не мог сравниться с Бриджет Бишоп в сверхъестественной активности и пристрастии к чужим спальням. Зато кое-кого еще вполне реально было привлечь к ответственности за всяких желтых птичек, кошек и преследующих жертву волков. Пять признавшихся ведьм – в том числе собственная дочь – указали на Бишоп. Муж обратил внимание на странную отметину у нее на плече. Она вскармливала фамильяра своим пальцем. Ее имя появилось в дьявольской книжке. Она прилетела верхом на палке на пасторский луг, чтобы участвовать в «адском сборище» Берроуза. Томас Ньютон представил обвинительное заключение против салемской попрошайки Сары Гуд, с удовлетворением отметив, что показания околдованных жертв и признавшихся ведьм о шабаше совпали [16]. Ньютон полагался на собственное подробное описание дела Титубы, аккуратное и логически выверенное: Гуд посещала пасторский дом. И что-то бормотала себе под нос. И дети заболели. Более того, только жертвы и пособники могли видеть ведьм. Гуд видела Осборн, чьи силы не равнялись ее. Гуд, заключил генеральный прокурор, «должна, следовательно, быть ведьмой». Кусочки пазла складывались идеально.