Стейси Шифф – Ведьмы. Салем, 1692 (страница 40)

Инкриз Мэзер был готов агрессивно продвигать документ в массы; он знал, что подтасовывает факты и обещает с три короба[66]. Его соотечественники могли поинтересоваться, почему он не добился большего. Так вот, настоящее чудо, заявил священник, что ему удалось многое отстоять. Да, автономия осталась в прошлом. Но губернатор и его заместитель – свои люди. После навязанного короной англиканского аристократа Массачусетс получил в руководители своего уроженца, крещенного Мэзером. Да, у нового документа есть недостатки. Но разве полбуханки хлеба не лучше, чем ничего? – вопрошал пастор в своей весенней проповеди. Права собственности подтверждены, религиозные права гарантированы, политические свободы и регулярные собрания восстановлены. Губернатор теперь не может самолично принимать законы или в одностороннем порядке поднимать налоги, как делал это Андрос, при котором суды были фикцией и изымались огромные деньги, у которого было больше власти над жителями Новой Англии, чем у короля над англичанами. Моля и стыдя, Инкриз Мэзер призывал соотечественников радоваться своей доле, быть признательными и смиренными детьми, слушаться своих суверенов. Последнее, что нужно сейчас Массачусетсу, – это «поколение неблагодарных бормотунов» [18]. Переметнувшийся на сторону победителей Коттон Мэзер рекламировал достоинства хартии прихожанам второй церкви, крупнейшей в Бостоне. Не так давно он уже напоминал своей полуторатысячной пастве, что Господь пощадил их три года назад. Он спас салемцев от тех, кто объявил их «народом, годным лишь на то, чтобы стереть его с лица земли» [19]. Пастор тогда имел в виду скорее англичан, а не индейцев.

Сквозь пропаганду прорывался рык недовольства. Люди ослушались Бога, как заключил Коттон Мэзер в проповеди на День благодарения за благополучное возвращение его отца, и вели себя как «грифы и гарпии» [20]. Тем, кто проявлял «неослабное внимание» к соотечественникам, не следовало платить бесчестием. К этим безгрешным страдальцам он причислил пасторов, магистратов и гражданских лидеров всех мастей, которые работают не покладая рук, повсюду сталкиваясь с неблагодарностью людей, о которых заботятся. Каждый из слуг народа «должен носить с собой по два носовых платка: одним стирать с лица трудовой пот, другим – плевки презрения». Он напоминал слушателям об их везении и обширных привилегиях. Они должны избегать раздоров, образующих опасные «бреши в ограде, которую Бог выстраивает вокруг нас», позволяя проникать сквозь них дьяволам, примеров чему с недавних пор было не счесть.

Образовалось два противоборствующих лагеря: те, кто не был согласен ни на что, кроме возврата к прошлой хартии (в основном ортодоксы), и те, кто предпочитал неэффективному новоанглийскому режиму восстановление доминиона (преимущественно торговцы). Многие считали, что колонию обделили и нечто было утеряно безвозвратно – вечный плач консерваторов. Междувластие взяло свое: не все торопились бросаться в объятия новой администрации[67]. Выдающиеся граждане, поддерживавшие хартию, сердились на Фипса, который частенько не ладил с законом в своей доангельской инкарнации. В городе с населением восемь тысяч человек слышалось ворчание – к восторгу оставшихся там сторонников Андроса. Инкриз Мэзер не докладывал об этих разочаровывающих обстоятельствах в Лондон, вместо этого отправив туда 23 июня сообщение, что «народ очень доволен новой хартией» [22]. Фипс со своей стороны приобрел достаточное количество проблем, причем не только с недовольными поселенцами, но и с индейцами, терзавшими границу, – опустошительный набег, описанный Берроузом, имел место чуть больше трех месяцев назад, – и с французскими корсарами, терзавшими побережье. Восстановление порядка, отчаянная нехватка матросов, стратегия противостояния французам и индейцам – вот что было его насущной головной болью, а еще пустая казна Массачусетса. Правительство обратилось за кредитом к безотказному Сэмюэлу Сьюэллу, который выручил Берроуза несколько лет назад.

Фипс, покинувший Лондон в тот самый день, когда бостонские тюремщики защелкнули кандалы на первых трех подозреваемых, никак не ожидал столкнуться здесь еще и с нападением сверхъестественных сил. Невозможно сказать, как он отреагировал на эту неожиданную засаду, которая больше походила на очередной раздражитель, чем на срочное дело государственной важности. Охота на ведьм не сулила ничего похожего на славу добытчика затонувших сокровищ или индейских скальпов. Покорение Канады, богатой мехом, рыбой и ценными металлами, оставалось у него в приоритете. Он не был склонен к размышлениям и написанию писем, а сюжетные повороты его карьеры по большей части ловко завуалированы фантазиями Мэзера. Фипс сосредоточился на реорганизации правительства. Ему предстояло произвести множество назначений, от шерифов до судей, и большое количество людей ждали с ним встреч. Он упомянет о салемском «запутанном деле» своим британским начальникам только в середине октября, когда и он сам, и Мэзеры будут вынуждены переосмыслить бешеный натиск невидимого мира. По приезде, отмечал Фипс пять месяцев спустя, «я обнаружил, что провинция страшно измучена чудовищным колдовством или одержимостью дьяволами, которая разразилась в нескольких городах. Несчастные люди подвергались сверхъестественным пыткам: кого жгли серой, в кого втыкали булавки, кого-то бросали в огонь и в воду, кого-то вытаскивали из дома и много миль носили по воздуху над деревьями и холмами»[68] [23]. Фипс опирался исключительно на слухи. Ни он, ни Мэзер лично не наблюдали подобных феноменов.

Хотя новый губернатор упомянул одержимость Сатаной в октябре, об этом тем временем говорили редко[69]. Коттон Мэзер предпочитал пугать Фипса параллелями с бедой, ранее обрушившейся на Швецию [24]. Во время того нападения «адская команда» по меньшей мере из семидесяти ведьм гонялась в компании котов и птиц по центральной Швеции за тремя сотнями детей от четырех до шестнадцати лет, используя самые разные средства передвижения. Они собрались на зеленом лугу, где перед ними предстал сам Сатана, и кровью написали свои имена в его книге. Шведские ведьмы грозили убийствами судьям и пытали священников, один из которых никак не мог понять, откуда взялась непроходящая головная боль. Мэзер отмечал, что люди, выявлявшие шведских злодеек, так хорошо выполняли свои обязанности, что сразу же награждались «особенной улыбкой Бога», о чем не упоминается ни в едином источнике [25]. (Он, однако, не сказал, что те семьдесят были приговорены к смерти, а признались из них только двадцать три человека. И что сотни шведских детей позже покаялись во вранье. Он должен был заметить: то, что началось с банальных проклятий, очень скоро расцвело в сатанинский культ. В Швеции группка детей тоже целила в множество семей, причем очень часто – в собственные.)

Именно от шведского колдовского кризиса пустил корни головокружительный инцидент в воздухе – почти как у Энн Фостер. И именно на той неделе, когда Фипс вернулся в Америку, Марта Кэрриер и Энн Фостер упали с высоты, когда летели на тот легендарный луг Пэрриса, и Фостер подвернула ногу. Примерно в это же время Кэрриер толкнула на собрании двенадцатилетнюю соседскую девочку [27]. Ребенок потом слышал бесплотный голос этой женщины в роще: Кэрриер угрожала ее отравить. Ордер на арест Марты Кэрриер, первой осужденной из Андовера, вышел 28 мая. Через три дня по иронии судьбы она предстала перед Хэторном по обвинению в колдовстве в отношении Абигейл Уильямс и Энн Патнэм – младшей, которых раньше в глаза не видела.

Хэторн и Корвин отложили слушания в середине мая по случаю приезда Фипса. Тут как раз подоспел и шквал новых обвинений. Началась облава на обширную семью Джорджа Джейкобса, старого шутника, который предлагал суду сжечь его или повесить, если будет доказана его вина, но при этом носил ниже правого плеча красноречивый ведьмин знак [28]. Когда салемский констебль арестовывал невестку Джейкобса, полубезумную женщину с младенцем на руках, трое ее старших детей в слезах бежали за матерью, пока она не скрылась из виду. Милосердные соседи взяли сироток к себе. Их дядя, также живший неподалеку, этого сделать не мог: он тоже был обвинен и бежал вместе с сыном старого Джейкобса. Женщинам такого рода побеги было совершать сложнее. Одаренная и душевная семнадцатилетняя внучка Джорджа Джейкобса оказалась в тюрьме.

Судебная нагрузка Хэторна и Корвина была титанической: 18 мая девять человек признались в девятнадцати эпизодах колдовства [29]. В ту среду Мэри Эсти, младшую сестру Ребекки Нёрс, выпустили из тюрьмы, где она провела минувшие три недели. Она не фигурировала ни в одном из последних показаний (в делах о преступлениях, наказуемых смертной казнью, не могло быть поручительств). Ее муж, бондарь из Топсфилда, успел поработать на всех гражданских должностях, от члена городского управления и сборщика налогов до дорожного инспектора и члена большой коллегии присяжных. Он знал, как работает система. Он бился, чтобы убедить суд в ошибочности прежнего свидетельского показания, и ему не так сложно было поверить, зная его кроткую жену. Один свидетель бурно возражал. Через два дня после освобождения Эсти горничная Мерси Льюис оказалась при смерти [30]. Ее хозяйка позвала Энн Патнэм – младшую, которая приехала вместе с племянницей Пэрриса (похоже, девочки всю весну вообще не разлучались). У постели Мерси они описали одно из своих типичных видений: Эсти с подручными зверски душат их подругу. Все потому, объяснили они, что Мерси, которая теперь еле дышала, отказывалась снять с Эсти подозрения. К раннему вечеру 20 мая насквозь просвечивающая Мэри Эсти предупредила девушку, что она не переживет этой полуночи. Под только что народившимся месяцем маршал помчался в Топсфилд, где заново арестовал пятидесятивосьмилетнюю мать семерых детей. Когда ее заковали в цепи в бостонской тюрьме, Мерси Льюис полностью выздоровела.