Стейси Гарсия – Семь шагов навстречу (страница 11)

Через час я услышала шаги. Они были быстрые, чёткие – не сонные, не смазанные. Я ожидала, что Зейн зайдёт с улыбкой, с той неловкой, почти детской: «Что ты сделала из злака?» Но тот образ не появился. Вместо него в дверной проем вошёл человек, похожий на Зейна по силуэту, но без той ночной мягкости. Кофта была надета аккуратно, волосы уложены, взгляд холоден – как будто он натянул на себя броню, которую снимал вчера вечером.

– Доброе утро, – сказал он, и в голосе не было ни тени тёплого оттенка. Слова были ровные и дистанцированные, будто он произносит свод инструкций.

Я смотрела на него, и внутри меня было странное, едкое ощущение: вчера утром было окно, а сегодня – стена. Я хотела подойти, налить ему кофе, спросить – но то, что в моей голове было «подойти», сжалось в узкую полоску сомнений.

– Ты в порядке? – спросила я осторожно. В этом вопросе было больше надежды, чем уличной надёжности: ну хотя бы одно слово, малейшее движение, намёк.

Он помолчал, и в молчании было что-то якобы звучное, как будто он выбирает, стоит ли выкинуть на свет правду или оставить её при себе.

– Всё нормально, – ответил он. И его «нормально» было таким сухим, как трещина в асфальте. – Я занимался делами.

Я попыталась не принять этот ответ в штыки: у каждого бывают «дела», у каждого бывают «друзья», «тусовки», «работа». Я убрала посуду, дала ему пространство для того, чтобы он мог говорить первым, а потом, если захочет, подойти. Но он не подошёл: покинул кухню и ушёл в свою комнату, оставив дверь полузакрытой. Его шаги были быстрыми, ровными – будто он приучил себя держать дистанцию.

Чем дольше он держал молчание, тем громче в моей голове становился скрип мыслей. После той ночи я ожидала хотя бы попытки: «как ты?», «спокойная ночь?», маленького отчёта о состоянии. А его уход словно говорил: «Всё, разговор окончен». И меня рассердило – не только потому, что я надеялась, а потому, что вчера мы приняли решение пытаться, а сегодня его действия показывали обратное.

Я вытирала тарелку чуть грубее, чем нужно, и чувствовала, как в пальцах появляется раздражение. Несправедливо? Может. Но человек, который защищал тебя, а потом снова строит баррикады – это раздражает. Я села за стол, открыла блокнот и посмотрела на правила.

Правило №5 – «Договариваться, даже если это больно».

Правило №6 – «Просить, не ждать».

Правило №7 – «Замечать следы».

Я подчёркивала каждое красной ручкой. Вчера я выбрала договариваться, но сегодня я уже могла почувствовать, как это договаривание под угрозой.

Часы на стене тянулися томно; день был солнечный, мир за окном – ленивый воскресный, студенты шли по улицам, кто-то с собакой, кто-то с утренним кофе. Но внутри было странное ощущение: дом – это арена, и в ней – мы оба по очереди пытаемся занять контроль.

***

Я провела день в комнате. Не потому что хотела спрятаться (что тоже было бы правдой), а потому что мне было нужно перевести дыхание исходя из того, что могло быть началом новой битвы. Комната стала моим островом: ноутбук, блокнот, чашка с остывшим чаем. Я включила музыку тихо – такую, что помогает сосредоточиться – и попыталась написать.

Но слова не шли: их рвало, как на старой пленке. Я читала старые заметки, перечитывала первую главу, где я пыталась нарисовать героиню сильной. Сильная – это когда не срываешься на крик, когда выбираешь разговор. Но что делать, если собеседник исчезает?

Время тянулось медленно. Я поочередно убирала стопки бумаг, стирала пыль, пересобирала сумку. Это было отвлекающее занятие: руки делали движение, а голова – думала. Думала о том, как легко разрушать договорённости, как легко закрывать двери. Я вспоминала его синяк, его разбитые «котяшки», и вдруг понимала, что мои «нравится/не нравится» – это мелочи по сравнению с тем, что может с ним происходить на улицах ночи.

Ближе к обеду внутри квартиры всё ещё было тихо. Иногда до меня доносились басы музыки, смех, голос его друзей – то, что я уже научилась называть «вечерними ритмами». Я попыталась не реагировать, но потом – хаотически, внезапно – раздался слабый стук по двери моей комнаты. Тот стук, который я так тщательно заранее «зарыла» – сама утвердила, что не буду открывать, если не хочу. Сердце замерло нелепо: кто-то постучал, тихо, но настойчиво.

Я не отвечала. Сначала услышала тихое шуршание, затем более точный голос – Зейн.

– Иви, – голос был приглушён. – Давай поговорим.

Его голос – он был нейтральным как будто, не требовал ответа, он скорее заявлял намерение. Я не открыла. Я была готова к слову «давай», но не к тому, что оно будет содержать в себе либо «обвинение», либо «отвлечённость». Молча сидеть и не отвечать – это было моё решение: иногда молчание объясняет всё лучше, чем слова.

Он постоял у двери, и я услышала, как он вздохнул. Через пару минут – снова стук, на этот раз более жёсткий.

– Пожалуйста, Иви. – теперь голос его звучал уже более настойчиво. – Я не хочу, чтобы между нами было молчание.

Я чувствовала, как внутри меня зарождается сопротивление: «Он не может требовать, чтобы я простила отсутствием реакции. Он сам не сделал нужного шага». Я молчала. Молчание – это защитная реакция, как шрам, который закрывает рану, но внутри остаётся пустота.

Прошло ещё несколько минут. Я слышала, как он подходил ближе к двери, как его дыхание становилось ровнее и тяжелее. В один момент он сказал через дверь ровно:

– Ладно. Ну и к чёрту тогда всё.

Слова эти прозвучали как сброшенный камень. Они не были криком, не были гневом; они были похожи на сдачу. В его голосе не было борьбы – только уставшее «я не буду больше бороться». Это было страшно: услышать, как человек, который вчера казался готовым договариваться, сейчас просто сдался. Я ощутила странную пустоту и одновременно – острую, свинцовую боль в груди. Договариваться – значит пытаться; а он, похоже, решил, что попытки не стоят свеч.

Я не открыла дверь и, может быть, в этот момент – может быть – он и ушёл. Я не видела, как он провернул замки, услышала только шаги, потом звук двери. В квартире снова стало тихо. Но это «тихо» было иным: не привычка, не уют, а пустота, которую невозможно заполнить ни музыкой, ни книгами.

Я легла на кровать, закрыла глаза и чувствовала каждую клетку своего тела как маленький шрам, который только начинает звонить.

***

День тянулся в бесконечно. Я провела его в комнате: писала в блокнот, перечитывала наши правила, вычёркивала, добавляла. Каждое правило теперь казалось не просто надписью, а отголоском: «Договариваться» – как напоминание, «Просить, не ждать» – как крик из глубины. Я перечитывала то, что записывала вчера ночью: «Правило №8 – не оставаться в стороне, если кто-то рядом ранен». Я обнаружила, что сама не умею применять эти правила, когда эмоции чересчур свежи.

В один момент я поднялась, пошла в кухню, сделала себе чай и, не удержавшись, посмотрела на телефон: сообщений от него не было. Ни «всё хорошо?» ни «извини, я нечаянно». Ничего. Только пустой экран. Уже после тех слов у двери – «ну и к чёрту тогда всё» – мне казалось, что он ушёл не только физически, но и эмоционально. Мне стало так одиноко, что я вдруг поняла: я не боюсь потерять его как человека, я боюсь, что мы потеряем ту возможность, которую пытались создать вчера.

Я подошла к окну, посмотрела на улицу: редкие прохожие, фонари, отражения витрин. Мир продолжал жить, и в этом была ирония – всё зовёт тебя двигаться дальше, есть люди, которые идут по своим делам и не знают, как внутри тебя сейчас всё расползается. Я понимала, что сейчас важнее не то, что он сказал «к чёрту», а что я отреагирую. Сказать «не уходи»? Позвонить ему? Или дать человеку пространство, который сказал, что сдаётся?

Я делала всё, чтобы не прыгнуть в этом конфликте с эмоциями. Холодный ум говорил: «Дай ему время. Он устал, это его реакция. Он придёт позже, и тогда вы поговорите». Тёплая часть меня хотела подняться, ринуться вниз и искать, чтобы сказать: «Не сдавайся». А юная часть – та, что помнит чулан и страх темноты – боялась внезапных бурь и хотела перестраховаться. Все эти слои внутри меня боролись, и я не знала, кому отдать приоритет.

После полудня я попыталась уснуть, но тревога делала своё дело: мысли скакали, как обезумевшие птицы. Я представляла сценарии: в одном он возвращается и говорит, что всё в порядке; в другом – что он искал «покой» в пузыре с друзьями и возвращается, более напуганный, чем раньше; в третьем – что он уйдёт из квартиры на несколько дней и это будет конец истории. Каждый вариант был болезненным по-своему.

Время шло медленно. Вечер подступил, и я поняла, что день прожит на грани ожидания. Я набрала номер Наи, потому что она всегда умела подставить плечо и вернуть мой мир в плоскость, где разговоры были мягче. Она ответила через пару гудков, её голос был солнечным, но я выплеснула на неё больше сарказма, чем хотелось.

– Всё нормально? – спросила она, и в её голосе читалось: «Всё не в порядке, если ты звонишь», – это была её добрая ирония.

Я вздохнула.

– Он ушёл. Сказал «ну и к чёрту тогда всё» у моей двери. И ушел.

– Ох. – Тишина в телефоне была тяжёлой. – И что ты сейчас чувствуешь? – спросила она тихо, как будто боялась дать ответ, который разобьёт.