Стейси Гарсия – Семь шагов навстречу (страница 10)

Я подошла ближе. В комнате было темнее на одной стороне, и это как будто подчёркивало его силуэт. Потом я заметила – синяк. Маленький лилово-жёлтый круг на скуле, и царапины на правой руке, на костяшках пальцев – «разбитые котяшки», как будто он бился кулаками об стену или об что-то ещё. Все эти детские слова – «котяшки» – звучали сейчас по-новому: грубый след, который не вписывается в ту картинку «забавного вечера с друзьями».

– Ты в порядке? – спросила я, но не из робости. Слова рвались наружу сами; я не хотела паниковать, мне хотелось понять. Мне всегда было легче с фактами, чем с эмоциями, которые маскируются словами.

Он откашлялся, нервно зажмурил глаза и сделал шаг назад.

– Это ничего, – отрезал он. – Небольшая неприятность. Бар, неудачный парень… всё как обычно.

– Бар, – повторила я медленно, и в голове логика включила маленький механизм: «Бар – как часто?». – Ты часто возвращаешься с такими… метками?

Он оперся о спинку дивана и посмотрел прямо на меня. В его взгляде было что-то ясное и холодное – он подбирал слова.

– Я тебе говорил, что у меня иногда бывают… напряженные вечера, – сказал он. – Ничего серьёзного. Я справлюсь.

Я слышала в его «я справлюсь» не уверенность, а вызов самому себе – «я не сломаюсь, я – это не я». Мне захотелось ударить его по плечу от злости и одновременно обнять, чтобы ничего не осталось. Этот контраст всегда действует на меня как плохая анестезия: боль притупляется, но остаётся под кожей.

– Твои друзья… – начала я осторожно. – Тот парень, который вошёл ко мне в комнату… он вел себя как козёл.

Его лицо моментально сжалось, и он не сразу ответил.

– Я знаю, – сказал он тихо. – Я сказал им уходить изначально. Я… извини меня за это.

– Ты сказал им – но они все равно зашли, – упрекнула я его. – Ты не остановил их.

Он резко вжал голову в плечи, и в движении было видимо сожаление.

– Я не заметил вовремя. Я думал, что они просто будут веселиться, и это пройдёт. Мне нечего оправдывать. Но я должен был вмешаться раньше.

– Почему? – спросила я. – Почему они так себя ведут? Это на постоянной основе?

Он выдохнул и сел обратно на диван, словно устал от борьбы – не снаружи, с собой.

– Потому что я… иногда не успеваю остановить себя, – сказал он, и на этот раз голос был не лицемерный, а честный. – Я отпускаю ситуацию, и она идёт дальше, чем я рассчитывал. Я знаю, что это звучит как слабость. Но мне обидно. Обидно, что я привел людей, которые переступают черту. Обидно, что я тебя подвёл.

Его слова были просты и рубленые, как каменная плита. Я смотрела на него и вспоминала все те моменты, когда он казался мне одновременно и грозой, и ребёнком. Бывало ли ранее, чтобы он сам испытывал угрызения совести и показывал их не словами «извини» в тоне «не вините меня», а вот так – настоящими, грубыми, без прикрас? Редко. И сейчас это как будто поднимает завесу: под этим плотным слоем «весёлого парня» – есть человек, который может жечь себя так, что вокруг остаются синяки.

– Ты знаешь, – сказала я, медленно. – Я не хочу судить. Но я не хочу, чтобы ты думал, что это нормально. Мы живём вместе. Если твои друзья нарушают мои границы – это и твоя проблема тоже.

Он посмотрел на меня, в его глазах смешалось удивление и почти детская благодарность.

– Я знаю, – ответил он. – Я виноват. Я… Я просто хочу, чтобы всё было правильно.

Я сделала вдох. Ночь была такой, что каждое слово резало по живому.

– Ты хочешь, чтобы всё было правильно, – повторила я, – но иногда «правильно» требует действий. Слова – они не лечат следы.

Он опустил взгляд на свою правую руку, где были отметины.

– Я знаю, – прошептал он. – Это не от стен и не от мебели. – он смял кулак в руке, словно сжимая в себе то, что нельзя показать. – Я не хочу, чтобы ты думала, что я ищу силу в кулаках. Но я… не знаю как иначе. Иногда это единственное, что заставляет меня чувствовать, что я ещё кто-то.

Это признание прозвучало так, будто вытащили из него кусок огня. Я почувствовала, как моё сердце – упрямое, но мягкое – ответило. На поверхности я выглядела сурово, но внутри у меня зашевелилось сочувствие: человек, который запутался в способах быть собой, и не умеет сказать себе «хватит». Это было не оправдание, но объяснение – первая искра к тому, что можно лечить.

– Ты можешь найти другие способы, Зейн, – сказала я тихо. – Я не хочу, чтобы ты ломал себя. Я не хочу видеть, как ты приходишь домой в таком виде. Это пугает меня. И я не хочу, чтобы твоё «я» было в ранах.

Он поднял голову и на мгновение посмотрел прямо мне в глаза.

– Боюсь, – сказал он, – что если я перестану, то останусь пустым. Что вся та уверенность, которую я выдаю, развалится. Ты можешь не понять, но оно так. Я – тот, кто делает выбор.

Я села рядом на край дивана. Мои пальцы сами потянулись к его руке и коснулись разбитой кожи осторожно, почти по бабушкиному жесту. Он напрягся, ожидая упрека, но не отдернул руку. Я не стала смотреть на синяк на скулах – это мне не нравилось – но взглянула на него и сказала:

– Можно я помогу?

Он моргнул, и в этом моргании было столько всего: стойкость, удивление, и, наконец, согласие.

– Может быть, – пробормотал он, – может быть, мне просто нужно, чтобы кто-то просто был рядом. Не чтобы лечил, не чтобы решал, а чтобы просто не давал уйти.

Мы сидели так, в молчании, где было место и для его боли, и для моего раздражения, и для чего-то нового – того самого «может быть». Я чувствовала как внутри у меня расплавляется лед: не всё его поведение мне нравилось, но стоять в стороне и закрывать глаза было тоже неправильно. Иногда близость – это не про то, чтобы взять щит и отбиваться, а про то, чтобы позволить тому, кто рядом, быть несовершенным.

– Я не прошу тебя прощения за то, что ушла, – сказала я наконец. – Я ушла потому, что мне нужно было понять, хочу ли я оставаться в доме, где вечеринка может перерасти в притеснение. Но я вернулась, потому что у меня есть выбор.

Он тяжело вздохнул и улыбнулся – не громко, тихо, словно это было смущенно.

– Спасибо, – сказал он. – Я понимаю, что мне нужно быть внимательнее. Я не хочу, чтобы ты ходила по ночам одна. И если ты когда-нибудь снова уйдешь – скажи мне. Просто скажи.

Я посмотрела на него и у меня было такое ощущение, что он сказал это не командой, а просьбой.

– Хорошо, – ответила я. – И ты скажи мне, если собираешься на «вечеринку» с риском. Я не буду тебя судить, но я хочу быть в курсе.

Он кивнул, и между нами на секунду возникла тонкая, хрупкая сдать: знание о том, что мы, возможно, готовы договариваться. Я встала, взяла свою куртку, но не стала уходить. Вместо этого медленно подошла к нему, положила руку на его плечо и сказала:

– Ты не один, Зейн. Просто не делай себе больно.

Он закрыл глаза и в кулаке зажались пальцы. Мне показалось, что он сдержал сто слов, которые хотел сказать, и мне было от этого и тяжело, и радостно одновременно. Мы были далеко от готовности стать «мы», но уже ближе, чем раньше.

Я уснула не сразу той ночью . Левая рука теплилась от прикосновения, а в голове вертелся новый пункт, который я записала в блокнот, пока он мирно дышал:

«Правило №8 – не оставаться в стороне, если кто-то рядом ранен».

Это было не про контроль, а про ответственность – и в этой простоте было слишком много смысла.

Ночь прошла, и за окном город начал тихо собираться в новый день. Я не знала, сколько у нас получится, но знала одно: кто-то должен был начать лечить следы – и это начало, каким бы неуклюжим оно ни было, уже происходило.

Глава 5 – "Лёд возвращается"

Воскресенье началось не так, как я себе представляла вчера ночью, когда мы сидели на диване и, казалось, осторожно раскладывали друг другу части каких-то хрупких договорённостей. Тогда было тепло: не ровное, не ровновесное счастье, а скорее мягкая угроза – вот он, шанс, проступающий сквозь трещины. Я засыпала с ощущением, что что-то сдвинулось. Даже почувствовала, что правила можно слегка подправить: не умирая от гордости, немного уступить.

Утро пахло кофе и свежеиспечёнными тостами. Я проснулась раньше, потому что спать после событий – это роскошь сомнений; лучше делать что-то руками. Поставила воду на плиту, нашла пакет с хлопьями и решила, что сделаю что-то «взрослое»: омлет с зеленью и тост с авокадо. Маленький вкус стабильности. Когда режешь лук и чувствуешь, как он дарит тебе слёзы – это прозрачно, честно; не тот трюк, который люди используют для драматических признаний, а настоящий порез, горячая сковорода, запах масла. Это земное, и мне это нравилось.

Я представляла, как он, может быть, встанет и тихо выйдет на кухню с чашкой в руках; как мы обменяемся парой слов про планы на день; как воздух будет терпим к глупым разговорчикам. Я ловила в себе картинку – и улыбнулась, потому что радость от простых вещей всегда казалась мне более настоящей, чем старая драма. Я приготовила тост ровно так, как мне нравится: поджаренный, но не сожжённый, авокадо размято вилкой с лимоном, на тарелке всё выглядело ухоженно.

Кухня была тёплая, окна полупрозрачны от лёгкого тумана с улицы, и потому свет казался мягким. Я поставила тарелку на стол и, не постыдившись, оставила половину на потом – честно говоря, с утра мне нравилось не спешить.

Но он не появился. Сначала я подумала, что может уснул, что ему было плохо, что он просто не в духе, но я настроилась верно – ведь вчера мы говорили, и это должно было как минимум смягчить наши границы. Я сидела, ела медленно, пыталась не думать об этом, но мысль – как червячок – вертелась в голове: «Он холодеет? Или я слишком надеялась?»