Стейс Крамер – История Глории (страница 337)
– Вот и все новости…
Вероника посмотрела на меня с сожалением. Ее явно что-то тревожило, только я не понимала, что именно. На мой взгляд, все было прекрасно. Солнце. Ветерок. Небо чистое. Птички. Пустота внутри. Патологическое умиротворение.
– Я буду скучать по той, какой ты была. Жаль, что с тобой так получилось.
– Вероника, оставь Глорию в покое, – спокойным тоном сказала Кэролайн.
Она была единственным человеком, которого я здесь знала и которому безоговорочно доверяла.
Вероника послушно отошла от меня.
– Все хорошо? – спросила Кэролайн.
Я медленно кивнула.
Она улыбнулась, и, убедившись, что Вероника прилично от меня отдалилась, вскоре сама ушла.
Все хорошо…
Солнце. Ветер. Небо. Птицы. «Абиссаль». Взрыв. Моя вина. Я во всем виновата. Я во всем виновата.
Я во всем виновата.
– Поговори со мной.
– У меня нет сил.
– Почему? Ты плохо спала?
– Нет…
Ее лицо скривилось в улыбке. Всего на несколько секунд, словно тик.
– Это замечательно. Ведь раньше тебя постоянно мучали кошмары. У нас с тобой прогресс.
– Я так не думаю, – ответила я. – Когда мне снились кошмары, я чувствовала боль, отвращение… страх. А теперь я совсем ничего не чувствую, будто умерла. Это еще хуже.
Она провела кончиками бледных пальцев по грубому контуру своего лица.
– Это переходная стадия. Небольшой промежуток между болезнью и исцелением. Мы на правильном пути.
Тихий, но в то же время властный голос, который имеет свойство зомбировать. Стоит ей начать объяснять, по крупиночкам разбирать то, что у тебя внутри – и ты не можешь ни о чем другом думать. Ты слушаешь ее, даже забываешь дышать, а стены, белоснежные, что в ее кабинете, будто оживают и медленно крадутся к тебе, сжимая воздух. Ты слышишь только ее голос, видишь лишь белое, с каждой секундой уменьшающееся пространство, и ее отвратительно серый прямой пробор между угольными волосами.
– И чтобы в этом окончательно убедиться, – продолжала она, – я задам тебе несколько вопросов. Они простые. Ты готова?
– Да…
– Какой у тебя цвет глаз?
– Голубой.
– Какую книгу мы обсуждали с тобой вчера на сеансе?
– «Прекрасные и проклятые».
– Молодец. В начале беседы я упомянула о погоде. Что именно я сказала?
– Сегодня солнечно, но вечером обещают дождь.
– Как меня зовут?
– Кэролайн Стэдфорд.
– А тебя как зовут?
Стены все приближались, воздуха было катастрофически мало, я впилась в колени обгрызанными ногтями.
Кэролайн вновь улыбнулась, пытаясь вернуть дружелюбную атмосферу, но ее мрачно-карие глаза откровенно транслировали вскипающую внутри ее злость.
– Ты мне доверяешь, – сказала она.
Меня начало трясти, рука еще крепче ухватилась за несчастное колено, голова кружилась.
– …Я Глория Макфин.
– Глория, ты знаешь, в чем тебя обвиняют?
– Да.
– Понятно ли тебе предъявленное обвинение и признаешь ли ты себя виновной?
– Предъявленное обвинение мне понятно. Свою вину я признаю в полном объеме.
– Ты большая молодец, – сказала Кэролайн, погладив меня по руке. – То же самое ты должна сказать на суде. Понятно?
– …Да.
34
Я мучительно долго надевала форму, пальцы не слушались. Тело вовсе не принадлежало мне. Я ничем не отличалась от маленького ребенка, который еще не скоро подружится с координацией. В душевой, кажется, никого не осталось. Я медленно шла к выходу, попыталась открыть дверь, но она мне не подчинялась. Из последних сил я старалась вызволить себя из заточения, но все попытки обернулись крахом. Дверь заперта.
– Мартышка… – услышала я голос за спиной.
Обернувшись, я увидела перед собой Лотту. Она смотрела на меня единственным глазом, злобно скалилась. Затем за ее спиной показались еще две женщины. Толстуха стояла на месте, а те двое подошли ко мне, приперев к двери.
– Ну что, Мартышка, ты уже не такая опасная теперь?
Ее шестерки схватили меня. Я стала нелепо брыкаться, выглядело это так же жалко, как предсмертное кривляние червя, насаженного на крючок.
– Разденьте ее.
Одна из тех, что меня держала, заломила мне руки, вторая стала снимать с меня штаны, трусы. Затем дошла очередь до рубашки. Лотта приблизилась ко мне и стала с животным интересом рассматривать меня. Ее потные, шершавые руки стали гладить мои шрамы.
– Да уж… Такой красотой можно любоваться целую вечность.
Далее начался настоящий кошмар. Толстуха размахнулась и с неистовой силой ударила меня в живот. Вдох застрял где-то в съежившемся от неописуемой боли теле. Не успела я опомниться, как последовал очередной удар, что пришелся по лицу. Я взвыла от боли и бессилия. Меня бросили на пол. Поняв, что я уже точно никуда не денусь и сопротивляться не стану, все три стали одновременно измываться надо мной. Каждый новый удар был в тысячу раз сильнее предыдущего. Но я упорно продолжала цепляться за свою жизнь.
И вдруг…
Вспышка!
Я отключилась буквально на несколько секунд и увидела отца, его разъяренный взгляд и кулак, которым он ударил меня так, что я отлетела в другой конец комнаты.
«– …У тебя больше нет дочери».
Я снова открыла глаза, попыталась вздохнуть, но тут последовал еще один удар.
Вспышка!
Мы сидим с Алексом на крыше автодома ранним утром.
«– Для счастливой жизни люди не нужны. Уж поверь мне».
Выстрел. Ребекка падает на асфальт. Я ползу к ней.
«– …Папа улыбается».
Я стою на мосту, вижу Беккс, улыбаюсь в последний раз и прыгаю.