Степан Мазур – Грани будущего (*30 иллюстраций) (страница 47)

— В лесу дикие звери! Мутанты! Монстры! — горячо начал уверять Зёма. — А тут безопасно, спокойно. Здесь ваши друзья, — продолжил тише, но более уверенно.

Надо верить в то, что говоришь, иначе не поверят. Врать по жизни как-то не очень получалось, но ещё двое залезли в вагон.

Так, осталось семь: Алфёров, машущий руками Ряжин, по паре технарей, военных и рабочий Столбов.

«Так. Стоп. Откуда у Ряжина вторая рука?»

Зёма даже невольно коснулся щеки. Швов на ней не было!

«Твою ж мать, я сам в галлюцинации. Да как такое может быть, я же все помню! Нет, сначала надо помочь людям… потом… с этим всем разберусь потом».

— Столбов, ты совсем охренел? Тебе челюсть сломать? Ну-ка залез быстро в вагон!

— Врёшь, начальник. Там горит все. Заживо сжечь хочешь?

— Я первый залезу. Идёт?

— Ну… идёт, — растерялся богатырь.

— А этих поймать поможешь? — Зёма кивнул на остальных.

— Этих? — Столбов рванул к Ряжину, хватая того за куртку резвее, чем тот успел отскочить.

Что ни говори, а реакция у него была отличная даже в бреду. Зёма залез в вагон, принимая брыкающегося Ряжина. Впихнул его дальше.

— Помоги поднять.

Вдвоем затащили Богдана и Добрыню, после чего Зёма вновь залез наверх.

— Смотри, я тут. Никакого огня. Залезаешь?

— Д-да… — неуверенно проблеял Столбов, запрыгивая наверх с такой миной на лице, словно и правду сигал в огонь.

Зёма пропустил его, вновь спрыгивая на пути. Обратился к остальным пятерым:

— Ребят, у меня нет времени. Давление в печке осталось без контроля. Поезд либо тронется, либо мы вообще никуда не поедем. Алфёров, что тебя гложет?

— Ничего, — он говорил, как ребенок, которого застали на месте преступления, но который упорно отказывался признавать правоту родителей.

— Не ковыряй мне мозг. Почему не заходишь в вагон?

— Какой вагон? — удивился бригадир технарей.

— Я сейчас где, по-твоему?

— Паришь над обрывом, как все мы — ангелы.

— А разве ангелы могут разбиться? Они же летают вроде. Так?

— Так.

— И чего ты боишься? Полетели вместе со мной.

Алфёров быстро забрался в вагон.

«Так, ещё четверо. Бросить или ранить? Время на исходе».

Зёма выхватил пистолет из кобуры на поясе и последовательно произвёл четыре выстрела. Три угодили людям в мякоть мышц ног выше колена, а четвертую пришлось пустить в ляжку убегающему рабочему. Вылечить можно и позже.

— Следующая пуля будет в лоб! В вагон все живо! Ползите!!!

Зёма убрал пистолет, в который раз спрыгнул на пути и подбежал к ближайшему раненому. Схватив за шкирку, потащил его, упирающегося и скулящего, к вагону. С двумя другими тоже проблем не возникло. А вот последний улепетывал на одной ноге, прыгая, как раненый козлик по горам. Уже не сдерживая удары, Зёма пинал его под ребра, выбивая дурь из головы. Когда же рабочий пообмяк, завхоз, чертыхаясь, потащил его за ноги по снегу к вагону.

Сделав усилие и закинув последнего страдальца аномальной зоны в вагон, Зёма залез следом. Быстро закрыл дверь на все засовы и отгородил обеззараживающую камеру, в которой осталось оружие. Затем, распихивая сходящих с ума подопечных, переступая скулящих раненых, кинулся к печке. По пути двоих пришлось снести плечом. Ещё один задержал почти на минуту, стараясь задушить. Поборолись. Пришлось надавить на глазные яблоки, чтобы победить.

Всё для победы!

Вагоны мелькали перед глазами один за другим. Вот и бьющийся головой о ящики с оружием Пий, вот и вагон с углем, вот извергающий проклятья связанный Кузьмич.

«Так, всё, в путь. Убрать тормоза с колес. Печка… печка горит. Сейчас ещё подкину угля. Все вроде нормально, только дверь переднюю закрыть. Надеюсь, никто не сбежал с этой стороны, пока я запихивал тех глюконавтов с другой».

Поезд выпустил пар и сорвался в путь. Показалось, что от этого рывка «Варяг» порвёт связь с вагонами и один устремится вперед, но крепления выдержали. Поезд, закачавшись, принялся набирать обороты.

Зёма впервые спокойно выдохнул и… тут же дико, обреченно закричал — тела! До скрипа стиснул зубы, заскулив, как побитый пес. Рука рванулась к стоп-крану, но замерла на полпути. Не факт, что угля хватит, чтобы вырваться из аномальной зоны… а тогда что? Одному идти рубить дрова, таскать сюда? Да они шею друг другу посворачивают за это время! Нельзя бросить поезд ни на минуту. И подлая мысль — похоронить их по-человечески на обратном пути! — совсем обездвижила.

— Как же! Похороним! Аномальная зона! Придётся всех связать и ехать без остановок! — закричал Зёма счетчику Гейгера и печке.

В горле образовался комок. Он как «адамово яблоко» — вроде застрял в горле и вроде проглотить не особо хочется. И так тяжко, а теперь ещё и это. Тела наверняка растащат звери. Если зверей не сводит с ума эта зона. Если же и хищники начинают чудить в этом районе, тогда тела просто сгниют непогребенными. Под солнцем, когда растает снег. Или снег не прекратится и их заметет. В любом случае — не по-человечески.

— Неправильно всё это, — пробормотал завхоз совсем тихо сам себе.

Проглатывая слезы, взялся за лопату и пошёл набирать угля. Нельзя сейчас расклеиваться. Никак нельзя. Сначала дело! Сопли, раскаянье, горечь переживания — все потом.

Бегая от печки к стеклу, Зёма почти не видел, что с путями. Да и поезд разогнался так, что летел быстрее, чем когда-нибудь. Завхоз осознанно шел на риск, просто не в силах делать несколько дел одновременно.

В глазах потемнело. Свалился в спасительный омут отключки вместе с лопатой. Тело исчерпало свой ресурс, и мозг поспешил отключить второстепенные функции, пока не наступила смерть.

Зёма больше не контролировал ситуацию.

Глава 20

Явь

Пробуждение от боли в плече было не из приятных. Неудачно повернувшись на бок, Зёма очнулся в антирадиационной комнате. Рядом лежало тело адмирала Брусова. Уже остывшее. Жутко болели ноги, плечи. Но не так, как что-то вопило внутри, терзая не столько физической болью, сколько внетелесно. Душа? Дух? Совесть? Сам планетарный ИИ сгорит в поисках определений.

— Дядя, очнись! Дядя! — послышалось сбоку.

«Опять „дядя“. Я где-то это слышал», — подумал Зёма и поднял тяжёлую голову.

В свете утрешнего солнца, льющегося из-под потолка розового вагона через открытую дверь, увидел спасённого в схроне пацана. Он стоял над завхозом, придерживаясь за край дверного проема. Паренек еле-еле держался на ногах. Бледный как моль, с кровью на лбу, он смотрел исподлобья. Высохшие, потрескавшиеся губы говорили о том, что хочет пить.

«Надо его напоить. Так, где же мои силы-то?»

— Дядя, очнитесь. Надо уезжать. Ехать надо. Слышите? — почти шептал он настойчиво, пока Зёма пытался собраться с мыслями и проанализировать ситуацию.

В голове все плыло. Получалось не очень. Да какой там не очень — ни хрена не получалось!

— Ехать… да, — пробормотал Зёма, пытаясь понять, что вообще происходит.

Слова удались с трудом. Щека кровоточила, язык с недоумением пролез наружу через дырку в ней.

Вот так сюрприз. Выходит, щеку не зашили? Плечо болело. Порванный антирадиационный костюм, сукровица и высокая температура вместе говорили, что боль в плече неспроста — что-то там явно было лишнее. Выходит, и рану не заштопали. Но как же так? Отчетливо ведь помнил, что Ольха штопала. Иголка перед глазами, свет фонарика в глаза.

— Дядя, вставай, — упорно бормотал малец бледными губами. Он тоже говорил с трудом и, казалось, вот-вот упадет. — Уезжать надо. Очень надо. Она близко.

Проморгавшись, Зёма понял одну вещь. За время всех галлюцинаций он знал о своих ранениях, но не чувствовал боли как таковой. Возможно, боль была связана с отголосками этой, настоящей боли. А теперь он наконец-то очнулся? Чем доказать можно? Ничем. Только боль подскажет, что всё ещё жив.

— Да… встаю.

«Так, отдых был? Вряд ли. Кто бы дал мне отдыхать? Десятки убитых у схрона, паровоз без угля, Искатель бродит у состава, мутанты эти ещё. Значит, отключка была, но отдыха не было… А Ольха была? Ленка была? Нет, конечно. Выходит, что все ЭТО привиделось с тех пор, как вернулись из рейда в схрон?»

Зёма поднялся и, покачиваясь, обошёл мальца. В розовом вагоне в проходе лежали окровавленные носилки, бинты, противогазы, ботинки, оружие. Переступая через них, или невольно наступая, юноша пошёл по составу. Малец тенью двинулся за ним.

— Погоди, дядя. Я должен идти с тобой.

— А… хорошо, — Зёма не знал зачем, но спорить даже с ребёнком сил не осталось.

В голове был бедлам, болью стегало тело, а во рту как песка насыпали. Больше всего на свете хотелось пить. И слова… Так странно говорить с порванной щекой. Получалось с присвистом.

Члены экспедиции валялись кто где, грязные, обессиленные, многие в крови. Они лежали в беспорядке, почти как мёртвые, часто прямо друг на друге. Костюмы всё ещё были на них. Попытки привести их в чувство ни к чему не приводили. Спали мёртвым сном в своих персональных галлюцинациях.