Степан Карецкий – Зимний поезд (страница 12)

— С чем-то, — сказал Ким. — Если надо до секунды — не надо: у меня не лаборатория, у меня кабина.

Егор сидел на своём посту, у окна, и смотрел на юг. Он не говорил «я первый услышал», хотя слышал первым и все это знали. Он вообще не говорил — только смотрел, и в темноте кабины было видно, как у него двигаются губы: он пересчитывал что-то своё.

За стеной, в гари, гремели вёдрами: разливали кипяток. День начинался, как любой день экспедиции: вода по норме, печь с утра растоплена на восемь поленьев, Тихонов открыл книгу на графе вчерашнего дня и подвёл её чертой. Нина вышла с термометром первой:

— Минус семнадцать. Стоит, — сказала она в пространство и записала.

Михаил собрал их всех у гари — как собирал всегда, коротко, по-рабочему.

— Иду к горловине. Стрелки щупать. После такого — щупать надо глазами, не руками: если это ходит, оно ходит куда-то. Посмотрю — куда.

— Возьмите людей, — сказал Гроза. Это был не вопрос.

— Двоих, — согласился Михаил. — С тобой. Не дальше ста метров от меня, я знаю.

— Я готов, — сказал Спиридон, застёгиваясь.

— Я тоже... — начал Егор.

— Ты — слушаешь, — сказал Михаил. — Здесь. У вас с Кимом смена: всё, что услышите из города — время в журнал. Всё. Даже если это будет ветер. Особенно если это будет ветер.

Егор сжал челюсти, но кивнул. В который раз он понял, что работа у него в этом поезде не из простых: не идти первым, а слышать и молчать, пока не спросят.

Дымов выслушал план молча, посмотрел на небо, на юг, на свои перчатки.

— Флот посмотрит здесь, — сказал он. — При поезде кто-то должен остаться.

Никто не нашёл, что ответить, и идти было всё равно надо.

Шли по насыпи, вчетвером — Михаил, Спиридон, Гроза и матрос с фонарём-«летучей мышью», фонарь не зажигали: луна в четверть и снег давали идти. Позади, у состава, остался свет малых фонарей и пар над гарью; впереди стояла темнота с трубами. До горловины было километра четыре, и Спиридон вёл их по ней, как по своему двору: «Здесь — кривая, держи левее. Тут переезд, настил гнилой, мостки правее».

Стрелки оказались на месте. Все семь. Замёрзшие намертво, вросшие, с рычагами, которые не шли ни вниз, ни вверх — Михаил налёг на первый рычаг, потом взял лом, поддел, и рычаг застонал и поддался на четверть. Хватит. Стрелку такую в дело вводить — только с паром и с кувалдой, при свете, не сейчас.

— Номера запишите, — сказал Михаил матросу. — Все семь. Тихонов просил: у него графа пустая.

У крайней, седьмой стрелки, насыпь пошла выше — и город открылся.

Он лежал внизу, в лунной сетке улиц, — длинный, тёмный, изрезанный снегом по крышам. И Михаил увидел то, зачем шёл, раньше, чем понял, что видит: снег в городе был неодинаков. Везде он лежал ровно, голубовато, по-кладбищенски — а от вокзала, вниз, к длинному тёмному корпусу с трубами, через весь город тянулась широкая полоса, вытоптанная до земли. Не тропа — дорога. Голый, утоптанный, бугристый лёд шириной с улицу, накатанный многими зимами, уходивший от вокзальной площади к воротам длинного корпуса и там заканчивавшийся — широкой утоптанной площадкой перед закрытыми воротами.

И на этой площадке стояли.

С высоты насыпи, с километра, они были похожи на тёмный строй у забора — длинный, плотный, ровный, лицом к воротам. Сотни. Может, больше. Строй не двигался. Они стояли так плотно и так ровно, как стоят не люди: люди так стоять не умеют, у людей переминаются, переступают, ищут глазами.

— Строй стоит, — глухо сказал Гроза, не опуская бинокля. — Подтягиваются. По одному, из города.

Михаил пригляделся. По вытоптанной дороге, из глубины города, к строю медленно шли ещё — не вместе, по одиночке, редко: тёмная фигура, пауза, ещё фигура. Шли вязко, вразвалку, на полусогнутых, как шли вчера те, восемь; доходили до строя, вливались в него — и останавливались, и строй смыкался за ними, как вода.

Снег скрипел под ветром. Ветер шёл поперёк, относил звук их дыхания в сторону от города.

Михаил достал часы. Карманные, с тяжёлой крышкой. Открыл: без четверти девять.

Движения — того, большого, слитного — уже не было. Оно кончилось в семь сорок три, час назад, где-то здесь, у этих ворот. Остались стоящие — и те, кто дотягивался к ним поодиночке.

— Товарищ машинист, — тихо сказал Гроза. — Доложить по форме?

— По форме, — сказал Михаил. — Стоят. Сотни. Движение — одиночное. Что-нибудь ещё?

— Есть, — сказал Гроза и помолчал. — Ограждение перед ними открыто. Ворота — закрыты. Стоят перед закрытыми воротами.

Никто ничего не сказал. Спиридон стоял рядом, кутаясь, и смотрел вниз, на вытоптанную дорогу.

— Уходим, — сказал Михаил. — Насмотрелись.

Назад шли быстрее. Никто не оглядывался — не потому, что не хотелось, а потому, что на кривой насыпи в темноте оборачиваться не следует: сначала ноги, потом любопытство.

Кима они застали в кабине, над журналом.

— Было ещё, — сказал он. — Без четверти девять — без десяти. Тихо, слабо. Мы с Егором вдвоём слушали.

— Это одиночки дотягивались, — сказал Михаил. — Мы их видели.

Он сел, помассировал ладонью лицо и попросил:

— Давай всё, что у тебя. Времена. Все.

Ким дал. Нина села рядом с журналом находок и записала под его диктовку — вторую строку экспедиции, ровно и коротко:

«№2. 17.12, 07:34–07:43: гул из города, слитный. 08:45–08:55 (наблюдение с горловины): у ворот комбината стоят сотни; подтягиваются одиночные, вливаются и замирают. Движения большого нет. Причины не установлены».

Она закрыла журнал, и тут Михаил сделал то, чего от него не ждали: достал с полки свою тетрадь в клеёнчатой обложке — ту, что стояла рядом с валенком, — и раскрыл её на первой странице. Подвинул к Нине.

Нина прочла. Прочла ещё раз. Его почерк, мелкий, машинистский: «Подход к сетке — под утро. Седьмой раз подряд».

— Четыре года, — сказала она тихо. — Под утро.

— У нас — под утро, — сказал Михаил. — У них — под утро. Это всё, что я знаю.

— Совпадение.

— Возможно.

— Запишем и совпадение, — сказала Нина и приписала внизу страницы, в журнале, третьей строкой: «Для проверки: подходы к сетке-улавливателю (Воркута, 2031–2034) — под утро, по записям М. Савина».

Спиридон, слушавший это со своей лавки у печи, не сказал ничего. Он вообще в это утро не сказал ни слова — и это было в нём самое громкое.

В полдень Ким дал сеанс:

— Зубр — Маяк: двести тридцатый. Стрелки горловины проверены, вход после сеанса. Все живы.

— Маяк — Зубр: принято. Удачи.

Сумерки пришли в час — серые, северные, долгие. Город внизу так и не зажёгся и в сумерках стал просто тёмным полем с трубами, но вытоптанная дорога в нём была видна и сверху: голая, тёмная, прямая — как река, в которой остановилась вода.

Михаил собрал людей у «Зубра», коротко:

— Входим. Порядок: малый ход, я и Спиридон — вперёд на подножках, Гроза — на таране. До депо — не останавливаться, не гудеть, по сторонам не тыкать. Что увидим — записываем, время — с Кимом. Вопросы?

Вопросов не было.

Он поднялся в кабину. Егор уже сидел на своём месте, у окна, с журналом на коленях и карандашом в руке — готовый.

— По местам, — сказал Михаил и взялся за рукоять. — Пошли.

* * *

Глава двенадцатая. САНЬКА

В горловину вошли в час, на малом ходу, с Кимом у рации и Спиридоном на подножке.

Стрелки обливали кипятком из двух вёдер — грели понемногу, по одной, и рычаги, стонувшие утром, стали подаваться. Состав шёл через город шагом, и город шёл мимо: тёмные окна рядами, тёмные подъезды, тёмные провалы переходов. И стоячие.

В городе они не шли — стояли. В проёмах дворов, в витринах брошенных магазинов, у подъездов, в горловинах переулков — по одному, по двое, неподвижно, инеем по плечам, как ставят в кладовых вещи, которые до весны не понадобятся. Ближайший стоял в двадцати шагах от пути, у афишной тумбы, лицом к ней. Состав прошёл — светом, теплом, железом — а он не шевельнулся, даже головой.

— Дневной мороз держит, — сказал Спиридон с подножки, негромко. — Несильно морозит — а держит.

Вытоптанная дорога, сверху бывшая линией, вблизи оказалась руслом: голый лёд в две борозды, накатанный, бугристый, с наледью по краям. Она вела от вокзала вниз, под горку, к комбинату — и расходилась по городу нитями потоньше: переулками, проходными, тропками к каждому длинному корпусу. Дороги у них тут были свои, накатанные давно, и состав ехал теперь по городу, который был расчерчен изнутри — только без краски, без знаков, голым топтаным льдом.

— Дальше обычного дошли, — сказал Спиридон, глядя на юг, где тропы уходили к выездным путям. Только и сказал.