Степан Карецкий – Зимний поезд (страница 11)

— Записано, — сказала Нина.

— Едем.

* * *

Глава десятая. ПЛОХО СПЯТ

Михаил ждал зарева с того увала, где дорога пошла на подъём, — и зарева не было.

Он пять лет подъезжал к городам только с севера, только к своему, и отвык, что город может не светиться. Воркута издали — это ржавое тепло над крышами, дымная шапка, зарево на снегу. Здесь, над южным увалом, светилось только небо — звёзды, луна в четверть, снег. А под ними, в двух десятках километров, стоял город, и его не было видно.

Не видно было — а он был. Дорога пошла по высокой насыпи, и на юге, поверх чёрной кромки леса, обозначились трубы — четыре, пять, шесть, — и террикон, различимый только по срезу против звёзд. Ни огня под трубами. Ни света в них. Ни движения.

— Окна тёмные, — доложил Гроза с тарана, в бинокль. — Фонарные столбы вдоль шоссе стоят. Фонарей нет. Огней — ноль, товарищ машинист.

— Движение?

— Никакого. Снег над крышами лежит ровно. Ни проталин, ни троп.

Михаил прибавил ходу. Состав шёл к городу, и город приближался — трубами, мачтами, длинным корпусом какого-то цеха на склоне, — и чем ближе, тем меньше его было. Это было в нём самое скверное: он не рос при подходе, как растут живые города. Он просто стоял, тёмный со всех сторон, и молчал.

Пахло снегом. Только снегом. Город издалека всегда пахнет собой — углём, дымом, мокрым железом; так пахла Воркута, так пах, наверное, и Киров, если когда-нибудь они до него доедут. Инта не пахла ничем.

У входного семафора, за десять километров до станции, Михаил остановил состав.

Сошёл на насыпь, постоял. Дорога отсюда уходила вниз, к горловине, — и дальше, в город, теряясь в темноте, где свет фонарей доставал на два пролёта, не дальше. Спиридон встал рядом, кутаясь; из гари пахнуло печным теплом, и снег вокруг трубы был тёмный, рабочий.

— Ну? — сказал Спиридон.

— Ночью не идём, — сказал Михаил. — Не из-за страха — из-за глаз. Пути пять лет не щупаны. Стрелки в горловине какие — неизвестно. Наледь с вечера — стекло. Поедем по чужой горловине в темноте, на ощупь, с составом на хвосте — это не смелость, это счёт Тихонова. Днём, в сумерки, войдём: там два часа серого света — посмотрим и решим.

— А сейчас?

— А сейчас стоим. Дозор — двойной. Печь — на ночь. И чтоб тихо было, как в церкви: без нужды ни звука.

Дымов, стоявший у крытого вагона, выслушал это, кивнул — коротко, по-флотски — и ушёл к себе. Он не прибавил к решению ни слова. Эту привычку Михаил уже начал узнавать: майор экономил слова, как Ким — батарею.

Становились на ночь молча, по накатанному: печь придушена, вода по норме, дозорные пары разошлись — одна пара у семафора, лицом к городу, другая — вдоль состава. Егор получил свой пост: кабина, окно на юг, фонарь — гасить.

— Что слушать? — спросил он.

— Всё, — сказал Михаил. — Город — что лес: когда молчит — хорошо слышно, что в нём есть.

Ужинали в гари, по-походному: сухой паёк, чай с дымом. Тихонов за столом подвёл день: пробег, расход, кресты на соляре — и, закрыв книгу, сказал то, что говорил, кажется, впервые за дорогу без цифры:

— Тихо тут.

— Привыкай, — сказал Спиридон.

В полночь Ким дал сеанс из кабины, вполголоса:

— Зубр — Маяк: двести тридцатый, стоим перед Интой, все живы, идём по графику.

— Маяк — Зубр: принято. Держите волну.

И снова стало тихо.

Ночь была самая длинная на памяти Михаила — не по часам, по устройству. Городская ночь всегда звучит: хоть печью, хоть веткой под окном, хоть дальним составом, хоть собакой на третьем дворе. Воркута все эти годы гудела под боком — котельными, обходами, своим семафорным переговором, — и Михаил давно перестал это слышать, как перестают слышать собственное сердце. Инта молчала — вся, сразу, до донышка, — и от этой полноты тишины у людей в гари сами собой падали голоса до шёпота.

Михаил не спал. Дежурил у печи с Ниной — смена шла за сменой, и на их смену выпал второй час после полуночи.

Нина сидела на лавке с тетрадью и термометром, времени не теряла.

— Минус восемнадцать, — сказала она. — Стоит. С одиннадцати вечера — падения нет. — Она посмотрела на термометр, как на свидетеля. — Опять не то: ночью должно уйти за двадцать. Не уходит.

— Записала?

— Записала. — Она перевернула страницу. — Завтра в депо заночуем?

— Если депо есть. Если нет — здесь, на горловине.

— Стрелки кто щупать будет?

— Я и Спиридон. Егора возьмём на третий день, если... — Михаил осёкся и закончил просто: — Возьмём.

— Хорошо. — Нина дописала, закрыла тетрадь и сказала то, что думала, видимо, часа два: — Тихо-то как. В Воркуте и то не бывает так. Там хоть кот где-нибудь, хоть печная труба...

— Привыкай, — сказал Михаил.

Они помолчали. Печь гудела ровно, низко. За стенами гари стояла тишина размером с город, и в ней — далеко, на самом краю слышимости — изредка оседал под собственной тяжестью снег с крыши крытого вагона: мягкий толчок, вздох, тишина.

Ничего другого не было.

К третьей смене дозора Михаил поднялся к себе в кабину, лёг на диванчик одетым и стал слушать город через приоткрытое окно — без надежды услышать и именно поэтому слушая. Под утро его сморило.

Разбудил его Егор — не тронув, просто голосом, которым говорят в болезни:

— Палыч. Слышите?

Михаил сел. Не спросил «что» — сначала слушал.

Сначала казалось — ветер. Но ветер шёл слабый, поперёк насыпи, гулял в проводах вразнобой, а этот звук шёл с юга, из города: широкий, слитный, из множества шагов — и ни одного отдельного шага в нём нельзя было различить.

Звук нарастал, пока не заполнил всё — щели кабины, железо, подошвы валенок. Ни голоса в нём, ни стука, ни одного шага отдельно — только много, сразу, слитно.

Дозорные стояли на постах не шевелясь. Гроза — у семафора, лицом к городу, руки на ремне. Матросы — вдоль состава. Дымов вышел из вагона и стоял, подняв голову, — чуть позади всех, чуть сбоку.

Длилось это минуты две, может три. Потом стало стихать — слоями: сначала ушла ширина, потом глубина, потом ровность; от огромного остался шёпот, а от шёпота — ничего.

И ничего не осталось. Город стоял на месте — тёмный, ровный, целый, со всеми своими трубами. Снег над ним не дымился. До серых сумерек было ещё далеко.

Спиридон вышел из гари, подошёл к кабине, посмотрел на город, как на старого знакомого.

— Говорил, — сказал он. — Плохо спят.

Михаил слез с диванчика, достал вахтенный журнал и записал — коротко, как пишут телеграммы:

«17.12, под утро. Гул из города. Один. Продолжительный. Причин не установлено».

Это были все слова, которые они пока нашли про Инту.

* * *

Глава одиннадцатая. 07:40

После гула больше никто не спал.

Ким не спал и до него. Он сидел в кабине с журналом приёма на коленях и, когда Михаил слез с диванчика, сказал ему первое, что полагалось сказать:

— Я его записал. По времени.

— Ну?

— Начался в семь тридцать четыре. Кончился в семь сорок три. — Ким перевернул журнал, показал столбик. — Я вёл пометки, как только он пошёл. Ошибка — минута, не больше.

Михаил посмотрел на столбик. Девять минут. Большой город двигался девять минут — и остановился.

— Семь сорок, — сказал он вслух, просто чтобы услышать.