Степан Александровский – Третий лишним не бывает (страница 7)
Глава 8
ДЕСПОТИЗМ КАК СМЫСЛ ИХ ЖИЗНИ
Мне в голову вдруг резко пришел Павлов. Артем, которого я вчера за малым не послала. Какая же я дура, Боже мой… Надеюсь этот чудак не сильно не меня злиться. Пора бы лечь спать, завтра, если химичка действительно накатала эту чепуху, ждет незабываемое турне по административному блоку… Рассмотрю представителей этих жалких коридоров и бюрократии подробней.
Светился теплый сентябрьский день, за окном плюс пятнадцать, прохладно. Я оделась потеплее, застегнулась и пошла. На входе в школу, прям перед турникетами, с этого дня высился огромный плакат с изображениями всех представителей школы: директор, завучи, соцпедагог, секретарь и методист-психолог. На синем фоне с гербами нашего края по бокам виднелась строка с фотографиями сотрудников, под ними – ФИО и должность.
Гордо смотрела директор на нас, как бы свысока. Даже находясь на этом плакате в самом исхоженном месте школы, она успевала наблюдать за всем, что тут творилось. Зализанные волосы, очки с каймой, видимо, старые, и все та же парадная брошь – Апрелева Маргарита Анатольевна, наш директор, душечка и пример для подражания всем сотрудникам администрации. У этой женщины каждый день как праздник, на работу – действительно как на любимую работу, главное костюм с карнавала взять, а так, у нее в жизни все было стабильно. Было ли мне ее когда-то жалко? Нет. Никогда.
Чуть ниже директора своим испепеляющим взглядом бдела завуч, самый главный и самый страшный человек в этой школе. Стеклова Александра Валерьевна. Низкий рост, белесое лицо, темные волосы и постоянно недовольное лицо делали ее школьным исчадием ада. Может она была хорошим человеком, но только у себя дома, на работе она, по всей видимости, перевоплощалась. Правее и левее нее располагались еще два более лояльных по отношению к нам завуча. Под строчкой завучей был соцпедагог, Валентина Романовна. Чудная женщина. Но мы ее любили. Она, несмотря на свой строгий костюм, всегда умиляла нас. Рядом с ней приютился секретарь, милая девушка сорока с чем-то лет и большими фигурами, она всегда принимала все заявления наших родителей и передавала их напрямую Стекловой или Апрелевой. В самом низу, еле видно, расположилась наша психологиня. Мы обожали ее, но при первых признаках деструктивного поведения она сразу же болтала об этом где ни попадя, да, это ее работа, но именно поэтому к ней особо никто не ходил. Проходя по коридору, она всегда здоровалась и всем улыбалась, желала приятного аппетита ребятам в столовой или напротив буфетов, жующих свои пайки, и проходила дальше. Обязательным элементом ее внешнего вида, безусловно, была красная или светло-голубая повязка-шарфик на шее. На нее никто не смел даже голоса поднять. По нашему мнению, она является единственным благоразумным человеком из всей администрации нашей школы. Сегодня нас ожидали какие-то жалкие пять уроков, поверьте, для старшего звена это ничтожно мало. У меня только от одной мысли, что я вернусь домой около часа дня уже поднималось настроение, и испортить его ничего не могло.
Стеклова, видимо, серьезно взялась за наш класс, ведь по моему прибытию в кабинет физики, на пороге толпился народ. Кабинет закрыт, с учителем проводится профилактическая беседа. Единственное, что удалось разузнать нашим ненасытным партизанами, так это то, что завуч решила посетить учителя не то что бы за беседой, а за, скажем, «слежкой» за нами, нашим поведением. Назначены проверки. Со вчерашнего дня Александра Валерьевна капитально взялась за все клочки бумаги с жалобами на нас, она выскребла каждую строчку, оплеснула ядом каждую буку, мельчайшую частицу того, из чего состояла эта бумага. Когда она была в гневе, мы ласково называли ее «карличком», любя, конечно. Но вот только крутился риторический вопрос: как мы называли ее любя, если всем духом не переносили эту стервозную тетку (для описания я предпочла не находить красивых слов). Мне кажется, что даже Маргарита Анатольевна была солидарна с нами. Мы называли директрису «Маргошей» или «карнавальщиной», а Стеклову – либо «советницей фашизма», либо «карличком», как я сказала ранее. Для нас так было привычней. Слушая дикий гомон, доносимый из кабинета, я вспомнила, или даже меня осенило, что учитель физики, Варвара Федотовна, была частью так называемой «айнзацгруппы». Это часть общешкольного сленга, и слово было специально подобрано из истории нацистской Германии. Ловкое словечко идеально описывает группу, состоящую из трех учителей-предметников, рекреационных старожил. В эту группу входила физика, география и математика. Главной была география. Очкастая бабушка, строчащая докладные записки как в последний раз, несла сущий бред, обвиняя школьников, на сорок-пятьдесят лет младшее ее в нарушении всех Господних заповедей и всевозможных моральных норм, за это даже Стеклова считала ее сказочницей и всегда требовала от нее доказательств. На недавно прошедшем педсовете, вероятно, поднимался наш класс, ведь так легко взяться за внутренние расследования невозможно.
Я снова в своей обители памяти. Сразу мне вспомнился интересный случай. Однажды наша учитель географии настолько довела детей, что переругалась с половиной класса. На ближайшем родительском собрании, со слов Александры Дмитриевны, ее завалили родители жалобами и угрозами.
В случае конфликта с учителем, вынесенного за рамки диалога учитель-ученик, родитель имеет право прийти к советнице фашизма и написать жалобу на учителя. Тогда должна начаться проверка в отношении педагога, поиск свидетелей и правовая оценка действий того или иного человека. Если родитель не желал посещать учреждение, то запросто можно было бы написать обращение в департамент образования. Этакое «письмецо счастья» стоило школе ряда проверок, начиная от уплаты налогов и своевременной выплаты зарплат, заканчивая профпригодностью педагогического коллектива и состояния школы. В случае завала таких проверок школа могла лишиться аккредитации, и не имела бы официальный статус образовательного учреждения до ее полного восстановления.
Но, в общем-то… о чем это я. Все в администрации, кроме психолога, как по мне, были совершенными деспотами, которые может и пытались казаться добрыми, но их злое нутро, как мы считаем, просачивается и льется алым сиропом из них самих, в наших глазах окрашивая их в цвет крови. Не мне дано судить людей, и осуждать их за их характер и отношение к другим – точно не в моей компетенции.
Оглушающее трезвонит звонок. Пора на урок. На небольшом возвышении, подиуме, на котором находится телевизор и учительское место, стоят два человека. Стеклова, красная как вареный рак, и Варвара Федотовна, с могильным лицом и бледной кожей. Настолько ее запугало услышанное.
– Сели, быстро, копошатся тут, у вас три минуты, класс! – рявкнул разъяренный завуч, и, видимо, поняв то, как это грубо прозвучало, с некоторой робостью в голосе добавила. – Пожалуйста, быстрее.
– Дорогой мой класс. После написанной стопке жалоб на вас, я вынуждена вам сообщить – вы все, весь классный коллектив, поставлены на учет внутри школы. За всеми вашими действиями мы будем тщательно следить, отсеивать среди вас ребят в девиантным поведением и ставить вопрос об их переводе в соответствующее учебное заведение. После физики, как я поняла, по приказу Маргариты Анатольевны вы все идете в третий кабинет и каждый будет отчитываться о том, что знает, о ком знает. Все анонимно, но метод плохого и хорошего полицейского тут не прокатит. Желаю вам удачи выжить. На своеобразном допросе будет классный руководитель, я и соцпедагог, за стенкой – кабинет директора, она тоже все будет слышать.
Класс сидит в легком ошеломлении. Я в том числе. Мне придется заложить людей, с которыми я с первого класса иду рука об руку?! Нет, спасибо, ни под артиллерийским огнем, ни под гнетом режущего взгляда Стекловой и кислой мины Валентины Романовны – я не смогу сдать своих людей. Пускай меня сто-пятьсот раз заложат другие, но я так не смогу, это ниже моих норм! Мысли начали что-то искать, видимо, они были не на моей стороне.
Урок монотонно протекал, впервые на уроке физики все молились о том, чтобы время остановилось, и мы застряли в диапазоне между сожалением о той хорошей жизни до монолога «карличка» и отклоненной стрелкой часов, показывающих три минуты до конца. Лица моих одноклассников – это как открыть двадцать ячеек, но все равно проиграть в «Сапера», как получить первую «два» в жизни, как невзаимная любовь, как весь этот бред, который медленно постигал наши души и с одного плеча шептал нам: «
Звонок предательски прозвенел – самое время идти на этот допрос. Мы все понимали, что с этого часа, чья-то линия в этом классе может быть под угрозой, ее могут легко перерезать острием ножниц, или перегрызть белоснежными винирами нашей директрисы. Руки трясутся, все подкашивается, мысли путаются, что делать – на чьей стороне быть?! В памяти начали всплывать счастливые моменты с моими друзьями, классом – такое толкало зашить себе рот и молчать, как советские шпионы в подвалах немецкого гестапо, но диагонально противоположно я вспомнила про все плохие моменты, первостепенные унижения в этом обществе.