Стелла Прюдон – Молоко львицы, или Я, Борис Шубаев (страница 25)
– А кто же тогда?
– Я не знаю. Да и визитку ему не давала. Она у меня на столе лежит, сейчас принесу.
Зоя перерыла весь стол и обыскала ящики стола, но визитки нигде не было.
Часть третья
Я, Борис Шубаев
1
Московский холодный и острый дождь пропитывает его насквозь, смешивается с потом и слезами, а он бежит, и бежит, и бежит. Он знает, что не успевает к 13.00, потому что на часах уже 12.59, а он не помнит ни точного адреса, ни названия места. Знает только, что Никитская. Или не Никитская? Если бы он нашёл хоть одного человека, он бы мог объяснить, что именно он ищет, но на улице ни души, несмотря на будний день. Будто вымерло всё. А когда он, наконец, встречает мужчину лет пятидесяти, обнаруживается, что он как будто и говорить не умеет, а только блеет. Он блеет так долго, что дождь заканчивается, выходит солнце, вокруг него собираются нарядные люди – взрослые и дети – с фотоаппаратами. Они показывают на него: «Посмотри, как он смешно разговаривает», «Какой миленький, как он здесь оказался?», «Наверное, из цирка сбежал», «Надо вернуть его хозяину». Потом он вдруг оказывается у себя во дворе, но никто не узнает его. Он лежит на траве со связанными ногами и руками, и ему никак не удаётся высвободиться. Толстый мужчина в фартуке и в чёрной будничной ермолке гладит его по шее, ну-ну, говорит он, будь хорошим мальчиком, не волнуйся. Если не будешь дёргаться, тебе не будет больно. А потом он видит широкий ослепляющий клинок, слышит звук разрезаемой плоти, своей плоти, но ему не больно. Он успевает объяснить себе это тем, что нож идеально наточен. Раз, и всё. Никаких страданий, а только лёгкость, ясность, благодарность. Кровь – горячая и липкая, вытекает из его горла и втекает в землю, словно нечистоты, и он проваливается в блаженное беспамятство.
А потом он слышит голос. Эхом, издалека, но настойчиво и неприятно. Он пытается закрыть уши руками, но голос проходит сквозь руки, вибрирует в висках, стучит эхом в затылке, в горле, в груди, в животе.
– Бару-у-у-х!
– Бару-у-у-х!
– Бару-у-у-х!
Усилием воли он разлепляет веки, заставляет себя открыть глаза, а в голове ещё долго растекается, разъединяется и соединяется, словно шарик ртути из разбитого градусника, его имя. Оглядевшись по сторонам, он понимает, что едет в машине. Но куда именно он едет? Вокруг кукурузные поля, а впереди – деревенская дорога. Машина подпрыгивает на колдобинах, даром что «Мерседес». Очевидно, что они уехали далеко от Пятигорска, но куда? Спросить у Николая? Нет, Борис не хочет ещё больше обнажать свои слабости. Достаточно уже того, что было вчера.
– Сколько нам ещё ехать? – спросил Борис, всматриваясь в экран навигатора. Надо вспомнить, надо вспомнить.
– Минут десять максимум. Навигатор довезёт нас до суда, а там мы спросим… Сама клиника не нашлась. По тому адресу, что вы мне продиктовали, суд расположен.
– Видимо, ошибка какая-то, – простонал Борис.
Больше всего на свете Борис хотел сейчас развернуться назад, приехать домой, а не продолжать пути
– Судя по всему, это – суд, – сказал Николай. – Сейчас я спрошу, где здесь клиника.
– Я сам, – ответил Борис. – Жди меня в машине.
Борис вышел из машины и прошёл по хрустящему гравию ко входу в строение. Щебетали птицы, дул ветер, вдалеке слышались петухи. Странное, сомнительное место. Деревянная изба, окружённая кукурузными полями, вовсе не походила на дорогую клинику, лечение в которой стоило как новая машина; здесь не было ни мраморной мозаики, ни фонтанов с ангелами, а был лишь стойкий запах навоза и скошенной травы. Он открыл дверь. Может, повернуть назад? Зачем он пришёл сюда? Ответа на какие вопросы искал?
– Вы у нас в первый раз? – перед ним вдруг очутилась молодая женщина в белом халате.
– Да, – ответил Борис. – Навигатор показал, что здесь суд…
– Здесь и вправду когда-то был суд, а данные в навигаторе не поменяли. Вы пока заходите в кабинет, сейчас доктор придёт.
Кабинет врача походил на десятки других врачебных кабинетов, которые за последний год обошёл Борис. И запах в нём был такой же. Он знал наперёд, что сейчас будет. Зайдёт врач, на лице которого будет читаться значительность – ведь он профессор, заслуженный врач, к которому приходят со своими проблемами самые большие шишки. Он поправит очки в роговой оправе, внимательно посмотрит на него, спросит про жалобы, после чего начнёт что-то записывать. Протянет ему рецепт. Таких рецептов у него уже целая пачка. Нет, он не будет глотать эти таблетки – они превращают его в овощ. Как-нибудь сам справится. Когда он уже собирался встать, он услышал шаги. Маленький узкоглазый человек в белом тулупе вошёл в кабинет и посмотрел ему прямо в глаза. Борису показалось, будто он сейчас просверлит в нём дыру, поэтому отвёл взгляд. Врач ему не понравился. Небось посоветует ему не маяться дурью и не болеть ерундой, а вместо этого заняться физическим трудом, даст лопату и отправит в поле или, не дай бог, в хлев – убирать за коровами. Если это – врач, подумал Борис, то я – космонавт. Ведь врачи должны как минимум носить белые халаты и очки, вызывать уважение, а этот выглядел, как фермер, и запах от него такой, как если бы он только что убирал хлев.
– Какими судьбами к нам? – услышал Борис.
– Да я сам не знаю. Назначьте мне какие-нибудь таблетки на своём бланке. Витаминки там, антипсихотики, нормотимики, антидепрессанты, что там обычно психиатры назначают. Я вам заплачу, сколько скажете. Я просто дам матери знать, что был у вас, чтобы она успокоилась и перестала смотреть на меня как на больного. Только побыстрее – мне на фабрику надо, дела не ждут. И диагноз какой-нибудь сочините, на своё усмотрение. Чтобы матушка видела, что я под вашей надёжной опекой.
– Так ты ехал в такую даль только за рецептиком? – врач хмыкнул. – Ну рецептик ты мог бы у любого психиатра в Пятигорске получить. Я вижу, что ты не за рецептом пришёл. Что-то ещё есть. Рассказывай.
Но что Борис мог рассказать? Всё, что он знал о себе – с ним действительно что-то не так. Но что именно не так, он не знал. Полгода назад у него стал сдавать организм, но никаких видимых причин не было. Он корчился от боли, но врачи лишь разводили руками и советовали меньше нервничать. Он ходил от специалиста к специалисту, от рентгена к МРТ, от одного анализа к другому, но все показатели свидетельствовали о здоровье молодого мужчины, только что вернувшегося из отпуска, с бронзовым загаром и белоснежной улыбкой, которую можно выставлять в соцсетях без фотошопа. Тем не менее он чувствовал, что над его жизнью нависла смертельная угроза. А иногда к нему подходил кто-нибудь из знакомых и спрашивал о чем-то, о каких-то его словах или действиях, о которых он никак не мог вспомнить. И это пугало. А что делать, он не знал. Что можно сделать со своей душой, которая болит? Что можно сделать с душой, в которую любой мог залезть грязными ботинками и топтаться, и топтаться. Никому нельзя доверять, никому! Проклятый Яков! Клялся, божился! Теперь все знают. Зоя говорит, ну и что с того, что они знают о рояле? Плюнь на них, сказала она. Это же всего лишь инвестиция. Она не понимает. И не надо ей понимать. Достаточно того, что он понимает. А что он понимает? Что может понимать человек, который вот уже год ни жив ни мёртв и за большие деньги пытается поднять энергию со дна?
Он до мельчайших подробностей помнил тот день. Дождливый московский июнь. «Сиди дома, – сказала тётя Мина, – куда в такую погоду?» Он от тёти отвертелся, в консерваторию прибежал, нужный кабинет нашёл. Прямо перед кабинетом заколотилось сердце: он увидел других претендентов. Красивых, с искрой в глазах, изысканно одетых, некоторые даже в сценических костюмах. А он – в потрёпанных джинсах и в футболке. Если бы намарафетился, надел бы костюм, тётя бы заметила и стала бы расспрашивать, куда он, зачем он. Узнала бы правду, подняла бы шум, нарядился, мол, курам на смех. Ведь не для этого он в Москву приехал, чтобы по консерваториям ходить. У него была железная протекция в институт лёгкой промышленности, на факультет кожи и меха. Его примут, всё схвачено. Будет учиться очно-заочно, а в остальное время набираться опыта. Их шубный бизнес должен перейти на новый уровень, пусть парень поучится технологии, дизайну, посмотрит, как московские шубники работают, и вернётся в Пятигорск уже с новым багажом.
– Зачем аршин-малала по городу делать, сидел бы уже дома, – запротивилась тётя.
– Скучно дома, тётя, дай зонт, я прогуляюсь.
Тётя поворчала и зонт дала. И он, выскочив из дома в чём был, побежал, забыв даже зонт раскрыть. Прибежал промокший. На него смотрели косо, не скрывая насмешки. Ну и пусть. Он подумал: а что, если уйти отсюда прямо сейчас? Что он о себе возомнил? Он – простой, никому не известный парень из провинции – кому он здесь нужен? Ему на миг стало так стыдно своих желаний, что он повернулся в сторону выхода и хотел было сделать шаг, но тут услышал свою фамилию.
– Шубаев есть?
Повернулся, но не ответил.
– Шубаева нет? Так, кто следущий у нас…