Стелла Прюдон – Молоко львицы, или Я, Борис Шубаев (страница 17)

Тот факт, что дядя Боря пытался стать певцом и вжиться в роль оперного героя, который стреляет из пистолета, сам по себе ничего не значит. Он же никого не собирался убивать. Он просто выкопал пистолет из тайника, зарядил его, пару раз выстрелил по банкам и положил обратно в тайник. Преступление? Нет.

Когда дядя Боря уже находился в Москве, за полторы тысячи километров от Пятигорска, чтобы (как думали все) поступить на кожно-меховой, отец нашёл здание, идеально подходящее для фабрики. Он давно говорил о том, что хочет расширить производство, что в рамках цеха ему стало тесно, и дедушка его поддерживал. Они провели переговоры с хозяином здания и договорились о цене. Они уже сидели с сумкой, полной наличных евро, у нотариуса, когда зашёл вороватого вида молодчик с чётками в руках и, нагло ухмыляясь, сообщил, что сделки не будет. «Хозяин передумал, – хмыкнул он, а потом спросил: – Вы, наверное, денежки уже собрали?» Зоя представляла себе, когда слышала эту историю, что он вдобавок щёлкнул языком и оголил золотые зубы. Дедушка с отцом поспешили домой. Всю дорогу дедушка держался за сердце, будучи уверенным, что это подстава, а отец пытался его успокоить, чем ещё больше раздражал. Когда они добрались до дома, дедушка уже в открытую кричал на отца, что, мол, тот идиот, не может нормально оценить партнёров. В общем, обстановка была накалена до предела, и когда бабушка пришла домой с рынка, мужчины места себе не находили. Бабушка быстро взяла дело в свои руки и закатала деньги в баллоны, а баллоны благополучно закопала, потом она измерила дедушке давление и дала лекарство. Дядя Боря в это время стоял на сцене и пел арию, которую он долго (как потом выяснилось) репетировал. Удостоверившись, что дома всё спокойно, бабушка уехала в больницу, в которой Зоя лежала с гландами, а отец с дедушкой остались дома. Когда мама пришла домой от Зои, она сразу легла спать, потому что не спала сутки, а мужчины рылись в саду – искали ствол, чтобы защитить дом от потенциальных грабителей.

Что произошло потом, доподлинно неизвестно, но в ходе следствия выяснилось, что, вероятнее всего, оружие было за несколько дней до этого заряжено и снято с предохранителя, и когда оно попало в руки дедушки, оно сразу выстрелило. Скорее всего выскочил затвор и самопроизвольно активировался спусковой механизм. Пуля попала в грудь отца, от полученного ранения он скончался на месте. Дедушка попытался дойти до телефона, чтобы вызвать «Скорую», но по дороге упал. Мама выбегает на шум, видит лежащего дедушку, вызывает «Скорую», зовёт отца, он не отвечает, она его ищет, ищет, ищет, находит, кричит, кричит, кричит. «Скорая» констатирует две смерти и один нервный срыв.

Дядя Боря, ни о чём не зная, возвращается из Москвы. Он входит во двор с улыбкой на лице и первое, что он слышит, это вопль. Мама набрасывается на него с кулаками, она кричит ему: «Это твоя вина! Это ты его убил!» Но был ли дядя Боря виновен в самом деле? Или он стал той самой бабочкой, взмахнувшей крыльями, не подозревая о последствиях? Как математик, Зоя склонялась к ответу «не виновен», однако ей не давал покоя вопрос: если дядя Боря не виновен и дедушка не виновен, то кто тогда? Кто виновен в том, что она в восемь лет осталась сиротой?

После семи дней мама ушла жить к своим родителям, оставив Зою с бабушкой Зумруд. Впрочем, она уже давно перепоручила Зою бабушке и практически всё время проводила в занятиях музыкой и в разговорах о музыке. Дома она старалась о музыке не говорить, зная, как плохо к этому относится дедушка, но ведь шила в мешке не утаить. Бабушка рассказывала, что она всё видела; видела, с какими глазами ходил Боря и как они с мамой хитро переглядывались, но делала вид, что не замечает, чтобы никого не расстраивать, особенно дедушку Захара. После того дня мама исчезла из Зоиной жизни. Совсем. Ей говорили, что она уехала, и лишь спустя годы она узнала, что через две недели после похорон мама погрузилась в кому.

После того дня дядя Боря и решил навсегда завязать с музыкой. Он сказал бабушке, что возьмёт дела отца на себя и устроит им жизнь, полную достатка и процветания. Что же до лежащей в коме мамы, то это он, именно он, настоял на том, что нужно держать её на аппаратах столько, сколько потребуется, если есть хоть микроскопическая надежда на то, что она когда-нибудь очнётся. Врачи давали плохие прогнозы, а лечение требовало огромных затрат. Дядя Боря с головой окунулся в работу. Он пахал за троих, делал немыслимые обороты и за год не только выкупил здание и оборудовал фабрику, но и вывел её на прибыль, наладив поставки на Север. Ему на руку сыграло и то, что стояли лютые морозы и сезон длился вместо обычных трёх месяцев полгода. Он, казалось, увлёкся бизнесом настолько, что полностью и безвозвратно похоронил музыку в сердце. А недавно он зачем-то купил рояль.

Зоя чувствовала, что этот рояль и есть новая бабочка…

…У калитки Зоя увидела Николая, держащего в руках её рюкзак. Она виновато улыбнулась, забрала рюкзак и хотела было исчезнуть, но было видно, что Николай хочет ей что-то сказать.

– Да? – сказала Зоя.

– Будь осторожна, Зоя. Он не в себе…

Войдя во двор, Зоя несколько секунд стояла, прислушиваясь. На миг ей показалось, что она попала на необитаемый остров. Или случайно перепутала калитки и вошла не в свой дом, а в чей-то чужой, где никто не жил, где было пусто и одиноко. Не было слышно ни одного шороха, хотя обычно у них всегда было шумно. Конечно, не так, как прежде, когда разговоры и смех не прекращались ни на минуту с раннего утра до позднего вечера, но и сейчас в доме всегда была жизнь. А сегодня жизнь как будто исчезла, испарилась, и даже пёс Цукерберг, который обычно мчался со всех ног, только почуяв её приближение к калитке, и весело вилял хвостом, завидев её, куда-то исчез. Не видно было ни бабушки Зумруд, которая обычно выходила ей навстречу и брала рюкзак из рук. Не было видно и Зозой, их старой даргинской няни, пришедшей нянчить дядю Борю и с тех пор жившей у них. У Зозой был феноменальный слух. Это она раньше всех сообщала бабушке, кто пришёл. Она узнавала человека по шагам за десятки метров, и все всегда удивлялись этой её способности, а иногда она устраивала из своего умения шоу – к удовольствию и смеху домашних и гостей. Сегодня и она не вышла встретить Зою.

Было время, Зоя его хорошо помнила, насильно заставляла себя помнить, когда в их семье было очень шумно и весело. Были папа, мама, дедушка…

– Когда в доме три женщины, имена которых начинаются буквой «З» – Зумруд, Зозой и Зоя – мужчине крупно повезло. Три занозы вместо одной! Крупная выгода! – шутил, бывало, дедушка. Он делал вид, что его имя – Захар – начинается с какой-то другой буквы.

– А вот и нет, – отвечала Зоя. – Не заноза, а золото! Моё настоящее имя – Зоов, а зоов – это золото!

– Зубная боль! – смеялся папа.

– Зефир! – отвечала мама.

– Зугьун зэхьэрлуь, – парировал дедушка, – ядовитый язычок!

– Зулум! – говорил дядя Боря. – Муки!

– Зухъбэ! Буря! – отвечал дедушка.

– Зуьм-зуьм, – находилась Зоя. – Вода бессмертия.

– Зачем мне бессмертие, я умереть хочу! – смеялся дедушка.

На этих словах обычно выбегала бабушка Зумруд и с криком «Типун тебе на язык!» звала всех к столу.

Всё исчезло в один миг, и этот миг Зоя насильно заставляла себя вычеркнуть из памяти, но не могла. Тогда тоже было очень тихо. Они с бабушкой приехали домой из больницы, где ей вырезали гланды, а дома – тишина. Ни мама, ни папа, ни дедушка – никто их не встречал. «Будто вымерли все», – сказала бабушка и тут же ударила себя по губам. Зоя бежала и кричала: «Мама, мама, я вернулась домой, у меня больше ничего не болит». Но ей никто не ответил. А потом она услышала пронзительный, будто из ада, крик бабушки. А потом снова всё затихло. Чем дальше Зоя проходила в глубь двора, тем сильнее колотилось сердце. Как если бы кто-то отбивал кусок мяса у неё внутри.

Зоя будто оказалась в своём кошмаре: перед ней кирпичик за кирпичиком вырастает высоченная стена, отрезающая её от жизни, а она не может ничего сделать, чтобы проникнуть за стену. Бетон настолько прочный, что у неё изодраны до крови руки, и настолько высокий, что неба за ним не видно. И даже если Зоя пытается бить по нему, на той стороне ничего не слышно: руки Зои слишком мягкие, ногти слишком хрупкие. Она уже изодрала руки до крови, она уже опробовала и все те приёмы, которым учили на карате, и хотя она с лёгкостью пробивала деревянную дощечку, стена была ей не под силу. Зоя бегала вдоль стены как сумасшедшая, пытаясь найти выход. Зоя кричала, звала на помощь, но её никто не слышал, и она всегда просыпалась от собственного крика – со жгучим, тупым, леденящим чувством собственной беспомощности. Если бы хоть раз она увидела хоть малейший проблеск надежды, хоть малейшую пробоину в стене, она нашла бы способ её расширить.

Но стена из её снов была абсолютно неуязвимая.

И сейчас, прямо сейчас, эта стена выросла перед ней наяву.

Зоя спешно прошла в летнюю кухню. На плите стояла кастрюля с чем-то подгоревшим, а Зозой лежала на диване. Та Зозой, которая всегда крутилась как белка в колесе, всегда что-то делала, просто не могла сидеть без дела ни минуты, а если дел не было, она вязала что-то или шила, или лепила курзе впрок. Ещё ни разу Зоя не видела, чтобы Зозой просто лежала на диване. Лежала, даже не сделав обеда.