Стелла Прюдон – Молоко львицы, или Я, Борис Шубаев (страница 15)

– Что тебе взять? – спросила она Олю.

Та удивлённо посмотрела на Зою и на Руслана, который рядом с Зоей превратился в пластилинового, хотя раньше казался Оле неуправляемым, на его глупую раболепную улыбку, и хотела было достать деньги из кошелька, но останавливающее движение руки Зои было настолько непререкаемым, что Оля, к своему удивлению, повиновалась и пожала плечами, мол, сама реши.

– По два пирожка возьми, с яблоком и с мясом, и по чаю. Сдачу оставь.

– Ух ты! – выдохнула Оля, когда Руслан побежал к линии раздачи. – Он в тебя влюблён?

– Кто? Русик? Не смеши меня. Разве он на это способен? Он так, дружбан.

Едва они сели, как перед ними появились пирожки и чай. Руслан растаял так же быстро, как и появился.

– Волшебство, да и только, – сказала Оля. – Никогда не думала, что Русик может быть таким… ммм… покладистым. Ты с ним дружишь? Серьёзно? Он же глуп, как пробка…

– Нельзя разбрасываться пробками, они могут понадобиться тебе, чтобы залатать пробоину. Кроме того, нельзя разбрасываться друзьями, они могут понадобиться, когда все умрут.

– Что? Не поняла тебя.

– Руслан – гора, по которой я ориентируюсь, когда теряю горизонт.

– Гора?

– Ну да. Когда мне кажется, что я – корабль, который попал в шторм, я звоню Русику и узнаю, какой сейчас день, сколько сейчас времени, кто наш президент или какой цвет у помидора. Он не умничает, а отвечает: помидор – красный. Если бы я позвонила Вовану там или Алексу, они бы начали: бывают помидоры и розовые, и жёлтые, и зелёные. А для Русика есть только красный помидор. И это – счастье. Один ответ всегда лучше, чем два или три. И этот ответ у него есть. Он никогда ещё не спросил, зачем я задаю эти вопросы. Просто отвечает – и всё. Коротко, ясно. Он готов отвечать на все эти мои дурацкие вопросы даже в два часа ночи. Потом всё налаживается, шторм утихает и я могу заснуть. Русик – это моя единственная опора в хаотичном мире.

– Никогда бы не подумала, что ты – такая сильная и самодостаточная на первый взгляд – нуждаешься в опоре…

Оля обхватила стакан чая руками, и только теперь Зоя увидела, что Олины руки в тоненьких, едва заметных, лайкровых перчатках.

– Это всё мама, – отвечая на Зоин взгляд, сказала Оля. – Она не хочет, чтобы мои руки соприкасались с чем-нибудь ещё, кроме клавиш фортепиано. Перчатки мама шьёт мне сама – они должны напоминать мне постоянно, для чего мне, – Оля уткнула указательный палец себе в грудь, – мне! нужны руки. Мама обо мне заботится, и я рада этому. Всегда хорошо, когда о тебе есть кому позаботиться.

Зоя подумала, что слова Оли звучат возвышенно и в то же время низко. В одном предложении она умудрилась упомянуть маму целых три раза. Но стоит ли на неё за это обижаться? Если бы у неё, у Зои, была мама, она бы тоже упоминала её по три, по четыре, по десять раз в предложении.

– Мама думает, что у меня руки мёрзнут. Но они не мёрзнут. Мне часто холодно внутри, но при этом руки тёплые. А внутри как будто ледяной кол. Я его растапливаю, растапливаю, а он всё стоит и стоит. Ни одеяла, ни одежда тёплая не помогают. Только музыка…

Прозвенел звонок. Зоя встала, и Оля встала. В абсолютной тишине они пошли на урок.

За Зоей в школу был прислан дядин бронированный «Мерседес». Таких в городе было три: у мэра, у полпреда и у Бориса Шубаева. «Мерседес» огромной блестящей тушей возлежал прямо у входа в школу, почти касаясь лестницы, игнорируя запрет на парковку, и вызывал удивлённые перешёптывания. Все думали, что в школу приехал мэр, хоть никто его и не видел. Да и зачем мэру было делать такой крюк, если их школа находится буквально в двух шагах от Белого дома? Все разводили руками, но никто, даже школьный охранник, не посмел сделать водителю замечание. Он просто чаще выглядывал из окна, пытаясь разгадать загадку. Но из «Мерседеса» никто не выходил и никто в него не садился. Он так прилип к окну, чтобы не пропустить интригу с «Мерседесом», что на время утратил интерес к происходящему прямо за его спиной.

А за его спиной была Зоина ярость. Всё утро Зоя переписывалась с дядей Борей по «Вотсапу», пытаясь убедить его, что ей, Зое, никакая опасность не грозит и что это всё дядины пустые страхи. Но его заклинило. Он писал ей какие-то странные вещи, типа «над нами нависла туча» и просил «не терять бдительности ни на секунду». Когда Зоя на перемене позвонила ему и стала говорить, что он отнимает у неё последний глоток свободы, он прошептал, что говорить по телефону нельзя, и положил трубку. А потом написал ей странную эсэмэску, что, мол, разговоры под запретом, но они сейчас должны быть как кулак, и что она – его ближайший родственник и поэтому находится в связке с ним, и если враги захотят по-настоящему навредить ему, будут искать слабые места. И если Зоя не хочет просто сделать то, о чём он просит, пусть сделает это ради своей матери. «Такое впечатление, что ты ещё не понял, что она не с нами. Ты не даёшь ей уйти», – написала Зоя, однако она не могла не признать, что этот довод её по-настоящему испугал. Дядя Боря заклинал её матерью крайне редко. Последний раз это было аж восемь лет назад, когда он хотел, чтобы она во что бы то ни стало занималась музыкой. Зоя согласилась попробовать, хоть музыку ненавидела, но её спас преподаватель, убедивший Бориса в личной беседе, что способностей к музыке у Зои нет совсем и что мучить бедного ребёнка, отбирать у него детство нецелесообразно. Это последнее слово Зинаида Яковлевна, которая учила ещё её мать, произнесла по слогам. Не-це-ле-со-об-раз-но. «Вы поймите, – сказала пожилая учительница, – я ради Анжелочки моей любимой горы готова свернуть, но здесь нет ни малейшего камушка. Ни слуха, ни пластики рук, ни любви к музыке, ни упорства. Зоя – танк. У танка другие преимущества, но музыку из танка не извлечь».

Дядя Боря тогда отступился. Но сейчас он отступаться не собирался, и Зоя это понимала. Также ясно было, что у дяди Бори – проблема, и эта проблема серьёзнее, чем когда бы то ни было раньше. Если всю прошлую неделю слухи о его странностях обматывали их тонкой прозрачной ниточкой, то сегодня ниточка превратилась в чёрную верёвку, связывающую руки всем, кто так или иначе причастен к их семье. Недолог час – и дядя Боря приставит к ней, к Зое, шкафов-охранников, которые не будут спускать с неё глаз ни на уроках, ни на переменах.

Только сейчас Зоя осознала, каким ценным был для неё этот путь. Он длился пятнадцать-двадцать минут, и эта неспешная прогулка от Белого дома, рядом с которым находилась их школа, до «Цветника», где она жила, была единственной возможностью побыть наедине, но не в одиночестве. Путь её проходил исключительно по людным местам: спуск через Нижний рынок, налево по проспекту Кирова, названному в народе Бродвеем, и вот он уже, «Цветник», курортная зона, в конце которой, прямо у подъёма на Машук, огороженный трехметровым забором, стоял их дом. Разве не для того, чтобы не испытывать страха, они и переехали в курортную зону – в место, куда въехать можно только по пропускам, в место, которое круглосуточно находится под наблюдением камер? Ну что, что с ней может случиться?

Дядя Боря всегда был ей хорошим дядей, больше, чем дядей – он заменил ей родителей, и это о нём она написала в сочинении: «Дядя Боря не курит, не пьёт, не грызёт семок, не любит газировки и не ест мороженого. Зато он распознает количество денег по шелесту купюр. Он называет это перешёптыванием». Сейчас дядя Боря попал в беду и очень боялся за её жизнь. И его можно понять – после всех ужасных потерь, которые ему пришлось пережить, которые им пришлось пережить, не зазорно бояться, даже мужчине. Но Зоя была уверена, что, если она позволит себе слабину сейчас, стушуется, покажет, как трясутся у неё коленки, враг быстро поймёт, что выиграл, и начнёт ещё больше закручивать гайки. В считаные минуты ей надо было решить, что делать дальше, чтобы ситуация не стала непоправимой, чтобы страх не стал прочной клеткой, чтобы преходящее и мимолётное не стало постоянным и незыблемым. Она не хотела бояться и прятаться, она хотела жить и радоваться, назло всем. И у неё было десять минут, чтобы принять решение, которое определит, возможно, всю её жизнь: тушеваться перед страхами или идти напролом? Нет, она не будет ничего бояться. Пусть её боятся!

После уроков школьный вестибюль превратился в кризисный штаб: Володя Ионидис, Алекс Петухов, Марик Кукулиев и Фарид Ахундов собрались вокруг Зои. Через минуту к ним присоединился Русик Мирзоев. Он уже успел сбегать до ларька и размахивал, словно трофеем, «Пятигорской правдой», в которой прямо на первой полосе помещалась нелестная фотография дяди Бори, а под ней рассказывалось о покупке им игрушки, стоящей столько, сколько хватило бы сотне семей на безбедную жизнь в течение десяти лет. Алекс выхватил газету и начал читать статью так увлечённо, словно это была не пачкающая руки городская газетёнка, а как минимум Playboy.

Когда статья была прочитана, повисла тяжёлая пауза.

– Хэйтят его конкретно, – резюмировал общее впечатление Алекс.

Руслан предложил собрать своих ребят и набить морды газетчикам. Подстеречь у редакции и хорошо проучить. Его, хоть и не очень уверенно, кивком поддержал Алекс. Все остальные промолчали, а Володя возразил, что дело здесь вовсе не в газетчиках – они лишь инструмент – а смотреть надо в корень проблемы. А корень – в конфликте между сторонами, который будет бесконечно разгораться и требовать жертв.