Стелла Майорова – Цветы барбариса (страница 9)

Мать твою, я будто и не уходил утром из дома.

✦ Эпизод 5 ✦ Мне его одного хватило, чтобы не сдохнуть

Варя

Я проснулась не как в романтическом кино.

Больно. Больно. Больно.

Тело ныло. Боль была тупая, вязкая, стекающая по внутренностям, как медленно пролившийся кипяток.

Как будто внутри все поменяло форму. Стало не моим.

Каждое движение отзывалось глухим ноющим эхом, в ребрах, в боку, в плечах.

Особенно трудно было дышать глубоко. Легкие будто сдавливало изнутри.

Кожа – вся – болела. Даже там, где не было синяков. Саднила. Жглась. Отвратительно.

Будто она натянута слишком туго, одно шевеление – и лопнет.

Но хуже всего пустота внутри. Не холодная и немая, а горячая и пульсирующая. Густая, липкая, растекающаяся где-то между животом и горлом.

Я помнила, где я. И чей это дом. Я помнила омерзительное чувство унижения, с которым переступила порог мастерской. Сильное. Настолько, что перебивало боль в теле. Я притащила ему свое отчаяние и безысходность. Принесла свои раны и свою боль. Он вышел ко мне, и я поняла, что, наконец, дошла. Мысленно я упала ему под ноги на холодный бетон.

И он подхватил.

Горячие черные глаза были полны участия. Мне было нужно только это. Мне его одного хватило, чтобы не сдохнуть. Ну и его теплых рук.

Я помнила, как они пахли.

Живым, честным, настоящим. Теплым железом, немного бензином. Терпкой горечью. Еще сухим и пыльным.

Возможно, я романтизировала. Спишем на вероятное сотрясение мозга.

Я была в чужом доме, в чужой постели. Без денег, телефона, документов, одежды. Что еще мне оставалось?

Вот так драматургия.

Но горькая правда была такова: моя прежняя жизнь закончилась в том сугробе у особняка Ермолаева.

Я не хотела шевелиться. Осталась лежать не открывая глаз. Только вдыхала запах его дома. Пахло Ромой. Его футболкой. Его кожей. Его руками. Он тоже был в этой постели, я помнила.

И еще пахло теплом. Запах, который не вдыхается, но чувствуется. Его тепло осталось со мной. Тепло, которое не спешило выветриться.

Да, Рома теплый. Смотрит тепло, тепло касается, тепло смеется. Боже, а я так замерзла.

Я лежала и дышала этим теплом.

Словно боялась, что если встану – исчезнет.

Я хотела, чтобы его запах остался со мной. В волосах, на коже, под ногтями.

А больше у меня и не было ничего.

Я распахнула глаза. На улице уже стемнело. Я проспала целый день. У него удобный диван и тяжелое одеяло. Перьевое, какое было у моей бабушки. В ее доме я спала лучше всего.

Я присела и увидела его записку. Улыбнулась и почувствовала, как заныли ссадины на лице. Хотелось умыться, но боялась увидеть себя в зеркале. Я не хотела смотреть на себя. Не хотела касаться. Хотела вывернуть себя наизнанку и отмыться.

Этой ночью он видел меня такой, какой я сама не хотела бы себя видеть. Ну, я ничего не потеряла: он и в лучшие дни меня не хотел. А такая картина не вызовет ничего кроме отвращения. Я нервно улыбнулась: захотелось сделать себе больно. Ссадина на подбородке тут же подыграла.

Вдруг открылась дверь. Я не без труда поднялась и вышла ему навстречу. Он стянул обувь и, вскинув голову, встретился со мной глазами. Черные. Горячие. Меня пробрало до костей от одного его взгляда. Я даже не поняла толком, что почувствовала. Какое-то колючее электричество под саднящей кожей.

Он смотрел на меня прямо и глубоко, сжимая в руках пакет. Его взгляд… возбуждал. Как глупо. Я поежилась, вспомнив, как жалко выгляжу сейчас со всеми синяками и в его домашней одежде. Опустила лицо как можно ниже.

– Привет, – после его голоса зашуршал пакет. – Ты как тут? – он несмело приблизился.

– Нормально, – я просипела. Голоса не было. Я закашлялась.

– Давай обратно в постель, – он совсем едва коснулся моей спины, увлекая меня в комнату.

Я больше не подняла на него глаз. Я давно так не стыдилась себя. Какое отвратное чувство. Я будто скукожилась. Хотелось стать невидимой.

– Только бы не воспаление легких, – укрыл меня одеялом. – Сейчас проверим температуру, – он стянул на ходу куртку и вышел.

Я попыталась возразить, но связки отказали мне в этом. Я не хотела, чтобы он возился со мной такой, хотела зарыться в одеяло с головой, спрятаться и уснуть.

– Давай, – он тряхнул градусник пару раз и протянул мне. Ртутный, надо же. Я послушно взяла, стараясь избегать его глаз и засунула подмышку. – Прижми хорошенько, я пока в душ схожу.

Я была в каком-то липком бреду, из которого меня выдернули его пальцы под футболкой. Он неловко коснулся живота и груди. Я медленно открыла глаза.

Рома стоял коленом на постели и склонялся надо мной. Одна рука его упиралась рядом с подушкой, вторая была под моей футболкой.

Меня обдало жаром в эту же секунду. Запах его тела защекотал ноздри и заполнил рот, которым я жадно втянула в себя воздух.

– Извини, ты уснула, я боялся, что выронишь градусник, давай заберу, – его голос тихий у моего лица. Клянусь, в эту секунду я испытала такое жгучее влечение к нему, что забыла, что выглядела и чувствовала себя так, будто по мне прокатился «Сапсан» в обе стороны.

– Не извиняйся, – зашептала, ненамеренно, выше не позволял голос, – последнее, на что это тело сейчас способно, так это вызывать сексуальный интерес, – я ухмыльнулась. Но было горько, признаюсь.

Он не отводил глаз. Всматривался, погружая этот горячий взгляд все глубже в меня. Я сглотнула и почувствовала явные прикосновения к своей груди. Он мягко поглаживал кожу большим пальцем. Дыхание дрогнуло и остановилось. Черт, возбуждение еще никогда не пронзало меня так мгновенно и беспощадно. В следующую же секунду он отстранился с градусником в руке. Я рывками вытолкнула из себя застрявший воздух.

– Почти тридцать девять, – он упер потемневший взгляд в шкалу, но я заметила, как покраснели его щеки. – Надо поесть и выпить лекарства, – он вышел из комнаты, будто сбежал от меня.

Наедине с собой я засомневалась в том, что почувствовала. Возможно, меня просто лихорадило.

Он вернулся с тарелкой. Сильно запахло жареным. У меня скрутило желудок.

– Я не хочу, пожалуйста, – я взмолилась и накрылась с головой.

– Ничего не знаю, выныривай, – он откинул с моего лица угол одеяла и плюхнулся рядом.

– Потом.

– Не спорь, у тебя сейчас очень мерзкий голос, не хочу его слушать лишний раз, – он очаровательно улыбнулся, и через минуту я, сама не поняла как, уже ела отвратительно жирные жареные сосиски, кусочки которых он подносил к моим губам на острие вилки.

– Никто никогда не кормил меня с рук, – я ухмыльнулась.

– Да брось, – он смущенно усмехнулся следом.

– Не чтобы накормить так точно.

Он взглянул на меня с искренним недоумением. Смешной какой.

– Прелюдия, Рома, прелюдия, – я улыбнулась.

– Ну да, – он смущенно кивнул, краснея. Теперь он отправлял мне в рот еду уже не так уверенно.

– Ты намеренно искупал их в масле? – я попыталась разрядить обстановку.

– Ты меня раскусила, Барбариска, – он протер большим пальцем уголок моего рта. – Сейчас тебе такое пойдет на пользу.

Он снова так назвал меня. В груди будто нарыв подернуло. Я застыла в его глазах.

– Почему так смотришь? – он изучал мои.

– Почему так называешь?

– Да само как-то, – он смущенно прочистил горло, – вырвалось. Не называть?