Стефка Модар – Тайна авантюристки (страница 12)

Перед лицом близких она наконец открыла свою тайну. История, полная детских игр, пережитой боли и спасительной помощи доктора Боткина, полилась из её уст. Голос её дрожал, но искренность в нём была неоспорима. Она видела, как преображаются их лица: скептицизм в глазах бабушки уступал место изумлению, а затем – робкой надежде. Взгляд её смягчился, словно растаял лёд. Шрам, который она долгие годы старалась скрыть, теперь стал её неоспоримым доказательством. Он был живым свидетельством её прошлого, её детства, её неразрывной связи с этим домом. И они начали верить. Верить, что перед ними действительно их потерянная внучка, их Анастасия.

Однако в душе Анастасии оставалось нечто невысказанное, тревога, словно невидимая нить, не отпускала её. Она чувствовала себя чужой в этом мире, который так отчаянно стремилась вновь обрести. Воспоминания, призванные принести утешение, теперь вызывали лишь смутное беспокойство. Было ли это всё? Была ли эта история со шрамом единственным ключом к их сердцам? Или же за этой тонкой линией скрывалось нечто большее, нечто, что она сама ещё не могла постичь?

Глядя на лица родных, сияющие радостью и облегчением, она ощущала, как внутри неё растёт холодная пустота. Она получила их веру, их любовь, но что-то существенное оставалось скрытым. И эта недосказанность, эта тень сомнения, омрачала её счастье, заставляя сердце биться в тревожном ритме. Шрам над бровью был её козырем, но что, если в её колоде ещё были карты, которые она боялась показать?..

КАРЛИК

Дворец, в который ступила Екатерина, встретил её холодом и блеском золота. Пронизывающий ветер, словно живое существо, обвивал каменные стены, а яркие золотые украшения ослепляли её взгляд. Улыбки придворных казались вырезанными из льда, и в этом великолепии она чувствовала себя как будто в плену.

Юная принцесса из Германии, приехала сюда, чтобы стать супругой наследника русского престола, Петра. Но в этом мире роскоши и интриг она ощущала себя чужой, ощущая себя птицей, запертой в золотой клетке. Ступая на порог русского Двора, Екатерина надеялась на сказку, где ей суждено сыграть главную роль. Брак с Петром был лишь первым шагом к её мечтам. Однако реальность оказалась жестокой.

Дни проходили в однообразии: занятия русским языком, танцы, правила этикета. Всё это казалось ей скучным и утомительным. Пётр не проявлял к ней интереса, предпочитая военные игры и общество своих друзей. Она тосковала по дому, по простым радостям юности, которые остались далеко позади.

С годами единственным светом в её серой жизни стал Григорий Орлов — статный гвардеец с дерзким взглядом и обворожительной улыбкой. Его внимание согревало её душу, позволяя забыть о долге и обязанностях. Их связывала тайна умершего ребёнка. Но вскоре пришло известие, которое перевернуло её мир: она вновь ждёт ребёнка. Эта новость не принесла ей радости.

Екатерина понимала, что ребёнок – это её билет в русскую историю, но в то же время – оковы, которые навсегда привяжут её к нелюбимому мужу.

Мысль о том, что после родов она станет неинтересна Орлову, терзала её.

Беременность наступила так внезапно, как бывает гроза в ясный день и это её сильно пугало.

Для Екатерины, чьё сердце уже принадлежало другому – пылкому и страстному Орлову – это было не благословение, а проклятие. Каждый толчок ребёнка внутри неё отзывался тревогой и страхом. Она не хотела этого ребёнка. Не хотела, чтобы он стал преградой на пути к её истинной любви, к её амбициям.

…Время тянулось невыносимо медленно. Екатерина, отчаянно боролась с неизбежным. Она туго стягивала живот, надеясь замедлить приближающиеся роды. В её глазах застыл ужас перед будущим, где она видела себя стареющей и забытой, когда молодость и красота увянут под бременем материнства. А ведь она так любила Орлова, так жаждала его страсти и внимания.

Роды были долгими и изнурительными. Ребёнок появился на свет слабым, с искаженными чертами. В стенах дворца, где царила холодная роскошь, он стал объектом шепота и осуждения. "Уродец", - шептались за спиной, когда няня принесла младенца к матери. Екатерина слышала эти слова, и они ранили её.

Приняв ребёнка на руки, она пыталась почувствовать материнскую любовь. Она играла с ним, но в глубине души не испытывала настоящей привязанности. Малыш раздражал её, кусал грудь. Она отворачивалась от него, чувствуя отвращение и страх.

Няня, уходя, бросила ей в лицо:

—Он какой-то никакой!

—Длинный, неблагородный, как босяк!

—Не вижу в нём царской крови!

—Думаю, что согрешила ты с Орловым, вот и родилось сие чудовище!

Однажды, оставшись наедине с Елизаветой, она призналась:

—Я не хочу с ним спать! Найдите ему няньку, русскую!..

Екатерина смотрела на него с отстранённой жалостью. Она пыталась играть в материнство, как порою играют с любимым котёнком – ласково, но без глубокой привязанности. Она гладила его по тонким волосам, убаюкивала, но в её глазах не было той всепоглощающей любви, которую она видела у других матерей.

Екатерина чувствовала, как её гнетёт собственное дитя. Каждый раз, когда голодный малыш прижимался к ней, ища утешения, она ощущала лишь отвращение. Часто её раздражало его беспомощное существование. Когда он, голодный, в очередной раз тянулся к её груди, кусал соски.

Это было совсем не то материнство, о котором она грезила. Скорее, это было тяжкое бремя, постоянное напоминание о её страхах – о потере себя, об уходящей молодости.

В глубине души Екатерина видела в ребёнке лишь отражение своих ошибок, свою тень. Несмотря на все усилия быть заботливой, её сердце оставалось холодным. Душа же тосковала по той любви и власти, которые становились всё более желанными.

Пока её сын, слабый, и, как ей казалось, искажённый, рос тенью на троне, сама Екатерина набирала силу. Она готовилась к своей истинной судьбе – роли императрицы, чья жизнь должна была быть куда более значительной. Ночами её терзали сомнения. Она молилась за здоровье Петра, убеждая себя, что он должен стать достойным царём, оправдать её ожидания.

В углу, перед иконами, она ставила свечи, прося прощения за свои грехи и за неспособность полюбить собственного ребёнка. Она знала, что впереди долгий и тернистый путь, и ей придётся играть роль любящей матери, даже если сердце останется равнодушным. Ей нужно было выжить и победить в этой беспощадной игре, чтобы стать Екатериной Великой.

Нельзя не сказать, что Елизавета Петровна, императрица, с нетерпением ожидала рождения внука, плода любви её любимого Петра и фрейлины Екатерины. Но когда младенец, Павел, появился на свет, её радость сменилась недоумением. Неужели от Гришки Орлова?

В полумраке кабинета, где лишь трепетное пламя свечи освещало роскошные шелка и бархат, облачённая в них Елизавета погрузилась в свои мысли. Перед ней лежала раскрытая книга, но взгляд её был устремлён в непроглядную ночную тьму. Эхом в тишине звучали слова, произнесённые Екатериной несколько часов назад: "Вы, как хотите, но с ним спать не хочу и не буду! Найдите няньку – русскую. Мамка – немка отказывается, говорит: Он! Какой-то никакой! Длинный! Неблагородный, как босяк! Вы, уж, как знаете, но не вижу в нём царской крови!"

Эти размышления были обращены не к кому-то конкретному, а скорее к самой себе, к внутреннему голосу, шептавшему о невыносимой правде. Императрица Всероссийская не могла смириться с тем, что её наследник, её плоть и кровь, казался ей чужим, недостойным величия.

—Думаю, что согрешила, как пить дать – Орлова сие чудовище!.. – прошептала она, прикрывая глаза.

Образ Григория Орлова, его грубая сила и страсть, теперь казались источником её нынешнего страдания. Она зажгла свечу за упокой отца, Петра Великого, вымаливая у Господа милости для младенца, чтобы тот обрёл хоть подобие материнской любви. Она убеждала себя, что он обязан быть настоящим царём, что его будущее предопределено, даже если она сама не могла принять его таким, какой он есть. В красном углу, перед иконой, зажглась ещё одна свеча – символ её раскаяния и отчаянной надежды.

…Екатерине надоела игра в новую игрушку, в мать. Любить сына она не умела. Эта неспособность причиняла ей боль, смешанную с гневом – на себя, на Орлова, на само существование этого ребёнка, который был продуктом их мимолетной страсти.

Елизавета ощущала этот дискомфорт на себе, словно невидимая тяжесть давила на её плечи.

Внезапное озарение посетило Елизавету, словно молния, осветившая тёмное небо. Решение созрело за считанные дни. Она вызвала к себе невестку, Екатерину, словно провинившегося ребёнка. Та, бледная и испуганная, вошла в кабинет, опустив голову.

—Ты отказываешь моему внуку в самом необходимом!.. – обвинила Елизавета, её голос звучал как ледяной порыв ветра:

— Позволь напомнить, кто дал тебе положение при дворе, кто возвысил тебя.

Срываясь:

—Недопустимо пренебрегать наследником самой императрицы!

Екатерина стояла молча, её глаза наполнялись слезами.

—Выпей чаю с молоком и табаком!.. – приказала Елизавета, протягивая ей чашку:

— Это поможет тебе. И ему тоже.

Екатерина взяла чашку, её руки дрожали.

—Молоко есть, Ваше Величество… – прошептала она, – но он... Он кусается.

—Я никогда не видела, как кормят младенцев.