Стеффи Моне – Там , где море шепчет о смерти (страница 1)

Стеффи Моне

Там , где море шепчет о смерти

Глава

Ночь сделала её почти невидимой — лишь смутный, текучий силуэт, растворявшийся в чернильной тьме. Склизкое, непослушное тело прижалось к влажной траве, и каждый стебелёк отозвался под тяжестью её плоти противным, влажным хрустом. Как приятно было ощущать это бесконечное дыхание жизни — не тёплое и нежное, а тяжёлое, вязкое, будто сама земля стонала под ней. В каждом кусочке земли слышалось шуршание, шелест, тихий скрежет коготков и хитиновых панцирей. Тысячу жизней рождала эта рыхлая утроба, словно чрево великой матери, что кормится болью и рождает лишь голод.

Иногда она пыталась грызть саму себя зубами, вонзая склизкие иголки в чёрную сдобу из червей, будто хотела насытиться собственной гнилью.

«Вкусноооооо», — урчало её голодное нутро, но оно продолжало требовать жертвы — настоящей, кровавой и сладкой, до оскомины во рту, до металлического привкуса, который оседал на языке едкой плёнкой. До тлетворного сияния в глазах и вечной, бесконечной печали, что тянулась из неё, как липкие нити паутины, опутывая всё вокруг.

Медленно нечто возвращалось назад — с особым нежеланием, с противным свистом, похожим на выдох из пробитого лёгкого. Оно скручивалось, ужималось, будто пытаясь стать меньше, чем позволено быть живому, и засыпало на мгновение. Но это мгновение в мире людей было вечностью — временем, когда тени становились длиннее, а воздух густел, как остывающий сироп.

Небольшой городок, увитый плющом и маленькими цветочками, больше похожими на червеобразных опарышей, тихо выползших отдохнуть из умершей плоти и погреться под белёсыми лучами тусклого солнца уходящего лета. Маленькие разноцветные крыши переливались всеми цветами радуги — но не той, что радует бликами или сулит завет с Богом, а той, что мрачно мерцает в отблесках страшной грозы, словно предвестник чего-то устрашающего, неизбежного.

Несколько хижин расположились у самого берега моря, которое срывалось в пучину, не зная устали, вращалось у берега, образуя водовороты, и не разрешало приближаться к этому проклятому месту. Волны шипели, будто шептали предупреждения, а пена на гребнях пузырилась, как гной на открытой ране.

Отчего легло проклятие на небольшой городок — никто не знал. Или, может, все слишком хорошо знали, потому и тянуло сюда из года в год романтиков и смертников, уставших от радостей жизни и желавших влачить странное существование в странном месте, где сама тишина имела вкус ржавчины.

Маленькие улочки путались, вихляли, цеплялись друг за друга и вечно встречались у набережной, усыпанной маленькими лодочками и яхтами, которые спасали долгими зимами от голода и безумия — или, по крайней мере, давали иллюзию спасения. Так и мысли местных жителей совершенно не напоминали мысли обычных людей: их всё больше клонило в сон, тяжёлый и липкий, как смола, и толкало в объятия сожаления, которое въедалось в кости.

Тусклые лица с застывшими грустными воспоминаниями встречались здесь на каждом шагу: в небольших тыквенных кафешках, ибо тыква здесь вызревала и давала хороший урожай, а всё остальное умирало, не родившись; в книжных магазинах, пугавших своей дряхлостью, пыльными подборками тяжёлого хоррора, готической дряни и анатомической криминалистики, страницы которых будто хранили запах формалина; и даже в крошечных магазинчиках, всегда готовых предоставить невкусные наборы для тех, кто уходил в море безо всякой надежды вернуться из него.

Если вы решили, что на полках — распятия и Библии, то угадали. А ещё — множество других амулетов, чеснок и прочая «дрянь», как называли это приезжие. Нет, жители острова Н. действительно были очень набожными людьми — с маленькой поправочкой: каждый верил как мог и во что мог, только бы выжить в этом непростом месте, только бы не сорваться в ночь и не уйти с той, имя которой не называли вслух, потому что произнести его значило призвать её.

Хотя и это, конечно, просто глупые легенды стариков — беззубых, со смрадными язвами от дурных болезней, которые они гордо выпячивали, хвастаясь ими, словно медалями, а не тлетворным позором. Они доказывали, что если бы не эти отметины, им бы никогда не удалось спастись от смерти — будто шрамы и гниль стали их единственным щитом в этом далеком месте.

Лем не верил этим россказням. Ему нравилось в этом богом забытом месте собирать старые легенды и сказания — благо интернет позволял ему многое, но и вызывал полное непонимание у местных жителей, которые каждый раз трясли головой, оскаливались, словно звери, и говорили:

— Здесь есть лишь сказки босоногой Ночи — другие обречены на смерть.

Но кто поверит в такие суеверия, когда ты только уютно устроился у окна, укутался тёплым пледом и начал свою новую диссертацию про древних богов? За стеклом тем временем сумерки сгущались, и тени на улице становились чуть длиннее, будто прислушивались к словам, которые он выстукивал по клавиатуре.

*

Море бушевало, словно обезумевшая стихия, изрыгая волны, словно потоки проклятий из своей тёмной, бездонной утробы. Казалось, что его огромные челюсти вот-вот поглотят весь городок, а пена на губах чудовища была пропитана жаждой разрушения и смерти.

Лем обожал такие ночи, находя в них вдохновение для своих тёмных творений. Его душа трепетала от страха перед каждым новым словом, а существа, оживавшие на страницах его диссертации, казались живыми, готовыми поглотить своего создателя.

Подобно ракшасам из индуистской мифологии, демонам-людоедам, которые пожирали свои жертвы заживо, не оставляя даже костей, их неутолимая жажда крови и злобы стремилась уничтожить всё сущее. Они пытались пожрать даже своего создателя — бога Брахму, как будто желая стереть саму память о нём.

Волны хлестали по берегу, словно безжалостные плети, разбрызгивая свои «мозги» по прибрежной линии, не желая отступать даже ценой собственной гибели. Огромные, пенящиеся чудовища загребали в свою паутину водную гладь, высасывая из неё всю жизненную силу и выплёвывая несчастных моряков, словно ёрогумо из японской мифологии.

Это жуткое создание принимает облик обольстительной женщины, чтобы заманить ничего не подозревающих мужчин в свои смертельные сети. Её кимоно взмывает ввысь, окутывая лодки, и выбрасывает свою «красоту» на несчастных рыбаков. Сколько из них вырвутся на свободу? Или их судьба предрешена — стать вечными пленниками чудовища, пожирающего души, как леденцы?

А вот и сама скандинавская богиня Хель, повелительница царства мёртвых, собирающая души умерших. Её ледяные руки тянутся из тьмы, чтобы забрать то, что принадлежит ей по праву. Она готова догладывать кости после своей соперницы, затягивая души в свои безжалостные сети. Её образ прекрасен, но внушает ужас каждому, кто осмелится взглянуть на неё.

Лем не мог считать себя обычным, ведь он день за днём погружался в морские глубины в поисках вдохновения для своих мрачных творений, жаждая встречи с этими существами, как любовник жаждет свидания с демоном.

Он бережно перелистнул страницу старой, затёртой книги «Мифы и легенды Древнего Востока». Скоро оживут страницы с чудовищами, пороками и волшебными превращениями, разорвут его душу на части, проникнут в мозг, выедая его изнутри, проберутся по сосудам и артериям, чтобы завладеть им полностью.

И вот, когда он уже приготовился к работе, в дверь тихонечко поскрёбся кто-то...

В этот момент Лем почувствовал, как ледяные пальцы Хель уже сжимаются на его горле моря, а в воздухе разлился металлический запах крови — знак того, что судьба уже предрешена.

*

Минуты тянулись бесконечно, словно вязкая смола, застывающая в груди, а страх, густой и тяжёлый, будто сам пожирал пространство, превращая каждую секунду в вечность сожалений. В этом аду ночи мерещилось, что Лема поджидают чудовища его же мифов — порождения разума, обретшие плоть в темноте. Или одинокая богиня вырвалась из лап Ада, чтобы познать мир с другой стороны: там, где ты не коса, а жертва; где твоя кровь сладка, как проклятое вино, а жизнь — лишь тень, которую легко стереть.

Тишину и покой одинокого мужчины нарушали тихие, монотонные удары с другой стороны двери — ритмичные, как стук погребального барабана. Казалось, за ней не ветер и не ветка, а нечто, что знает, где он, и терпеливо ждёт.

Он подошёл на цыпочках к тоненькому барьеру, что отделял его от безумия дикой природы этого острова. Дерево двери было холодным, будто впитавшим в себя вековой холод скал и солёный шёпот моря. «Не стоит открывать», — шептал рассудок, но в ушах всё громче звучали предостережения местных стариков, чьи рассказы о тварях, пожирающих души, теперь не казались небылицами. «Они приходят, когда море вздыхает глубже обычного», — говорили они, и сейчас Лему казалось, что остров сам затаил дыхание.

Боже, это мысли учёного, который годами ковырялся в готике, пытаясь найти логику в безумии, — и вот теперь безумие пришло к нему в гости.

Лем мужественно напряг руку и попробовал отворить дверь, но ветер и потоки ливня хлестали, словно когтистые лапы, пытаясь удержать его внутри. Капли били по лицу, смешиваясь с чем-то холодным и липким — то ли росой, то ли предвестием беды.

«Такой порой даже собаку не выпустит хозяин за порог», — подумал он и уже собирался захлопнуть свой спокойный чёрный мир, отгородиться от бредней, что лезли в голову, как вдруг бледная, почти прозрачная рука упала к его ногам — не упала, а будто была брошена, с нарочитой небрежностью, как перчатка на дуэль.