Стефания Бертола – Завтра ветер переменится (страница 39)
– Вот, – говорит она и показывает пальцем на места сварки. Я замечаю, что в тех местах, где поработала Трапезунда, сварка немного толще, чем была изначально. – Думали нас провести? Надо быть совершенной, вы уж простите, идиоткой, чтобы полагать, что мы не заметим разницы.
Простите? Нельзя назвать человека идиоткой и сказать «простите». Кто вообще такое простит? И что значит «мы»? Вы снова вместе? Страсть к стукачеству помогла тебе избавиться от Даши?
От злости я даже прихожу в себя. Терять мне уже нечего. Совершенно нечего.
– Я знать ничего не знаю про лампу! – рычу я. – Сколько раз повторять? Я впервые ее увидела, когда нашла камеру. Очень жаль, что лампа разбилась, но я тут вообще ни при чем. Мне очень жаль, что так вышло с сервизом и всем остальным. Это очень красивые вещи, а я не смогла их защитить.
Я поворачиваюсь, чтобы уйти. В квартире царит гнетущая тишина, но уже у двери я понимаю, что не могу удержаться от вопроса:
– Но почему вы вернулись именно сегодня?
Дамиано молча пожимает плечами, а Кларисса выпаливает:
– Я вчера прочла вот это и сразу позвонила Дамиано.
Она вытаскивает из сумки газету «Репубблика» и открывает разворот, посвященный Турину. В уголке малюсенькими буквами, которые не заметишь, если только не хочешь кому-нибудь подгадить, напечатано объявление. Оно гласит, что Фьямма Фавилли представляет уникальный спектакль «Ужин с Призраком Прошлого», который пройдет в частной квартире на площади Эмануэле Филиберто. Более подробную информацию можно найти на сайте актрисы.
– Ты говорила, что Фавилли – твоя тетя, так что несложно было догадаться, что к чему.
Черт бы меня побрал за ненужное хвастовство, черт бы побрал Клариссу и ее хорошую память, и черт бы побрал неумолимый рок, который за столько тысячелетий все еще в отличной форме.
– Но вы бы могли мне позвонить, и я бы все отменила.
– Да? Вы удивитесь, но мне плохо в это верилось, – отвечает Дамиано грустным голосом серийного убийцы, такого, на которого сроду не подумаешь и который до конца фильма выглядит самым обычным человеком. – Даже зная вас лишь самую малость, я уже понимал, что вы сделаете, что задумали, если я не вмешаюсь лично. К сожалению, я немного опоздал.
Я киваю и направляюсь к двери.
– Ключи! – кричит Кларисса, но я не обращаю на нее никакого внимания и просто кладу связку на один из проклятых дорогущих шкафчиков, которых так много в этой проклятущей и манящей квартире.
Оставляю ключи и ухожу.
28.
Фернан Бродель
– Ну хоть за отработанные дни он тебе заплатит? – интересуется Мануэла, пока мы с ней испытываем новое моющее средство на кожаных креслах банка, где работаем сегодня вечером.
– Самое ужасное, что да, Ману. Утром мне пришли деньги за весь апрель. Полностью. Как будто все в порядке.
С той кошмарной пятницы прошло всего три дня. Все выходные я рыдала навзрыд и даже не пошла к родителям обедать. А хуже всего, что Агата больше не будет приезжать на выходные – у нее начался высокий сезон, на виллу рекой стекаются дамочки, которым больше нечем себя занять. Я даже не могу часами жаловаться ей на жизнь, пока она сидит со мной на кровати, как это было лет в четырнадцать. Я мучаю ее разговорами по телефону, но это не одно и то же.
Единственное, что в моей жизни осталось на месте, – так это ежевечерние три часа с командой Мануэлы. Услышав, что Дамиано не только не заявил на меня в полицию, но еще и заплатил, Ману лишь пожимает плечами.
– Ну, у него денег куры не клюют, – с презрением замечает она. – Что ему тысяча евро? Видно, что проблем он не хочет, так что ты могла бы подать на него в суд.
– Я? В суд? После всего, что натворила?
– Посоветуйся в профсоюзе, какая-то зацепка да найдется.
Я вздыхаю и изо всех сил тру пятно, оставшееся, судя по всему, от ежевичного джема. Эти банковские работники совсем обнаглели. Лопают что попало в рабочее время. В бумажной папке «Кредиты и займы» я нашла обглоданную селедку.
– Кстати, Антоньетта говорит, что старушка выиграла в лото пятьсот евро. Они с тетей Джанкарлой их поделили.
Под «старушкой» имеется в виду синьора Эдера, которая, к счастью, отлично прижилась в Калабрии. Антоньетта прислала мне фото, где какие-то калабрийские старушки суетятся на кухне у плиты. Среди них легко узнать Эдеру, которая, похоже, в отличной форме. Я переслала фотографию Барбаре из соцслужбы, но это не помогло. Теперь у меня нет других источников дохода, кроме уборки, а подавать заявку на работу в школе весной – время совсем неподходящее.
– Что ж, повезло ей. Ману, можешь выделить мне побольше часов? А то мне скоро тоже придется скупать лотерейные билеты.
– Ну уж нет, никак не получится. Кстати, хотела тебе сказать: тут приезжает моя родственница из Козенцы, так что тебя придется сократить. Она выйдет через неделю.
Губка падает у меня из рук.
– Не шути так! Очередная родственница? Тебе что, Антоньетты было мало?
– У этой уже есть жилье. Она тут замуж выходит неподалеку. А вот работу никак не найдет.
– Мне нужна эта работа, Ману! Я думала, мы с тобой подруги!
– Подруги подругами, но тут родня. Семья есть семья, сама понимаешь.
– Что же мне делать?
Ману качает головой и нежно, но вместе с тем глубоко разочарованно смотрит на меня:
– То же, что и всегда. Найдешь другую работу. Или будешь обедать у мамочки.
От такого подлого предательства я просто теряю дар речи. А ведь годы изучения философии должны были меня к этому подготовить. Мануэлу и ее многочисленных родственников объединяет принадлежность к пролетариату. Бродель[15] бы сейчас покачал головой и указал мне на выход: «Иди-иди, девочка из мелкобуржуазной семьи. Зря ты строила иллюзии. Родственники, принадлежащие к пролетариату, имеют определенный вес, и никакой поверхностной межклассовой дружбе не заменить кровное или классовое родство. Мануэла терпела тебя ровно до тех пор, пока ты не отнимала хлеб у таких, как она».
«Но Бродель, дорогой мой, я ведь ей так помогла! Я избавила ее от Антоньетты!»
Бродель безмолвствует, и я ухожу, утопая в собственной грусти, разочаровании и тревогах.
Единственное утешение – сегодня вернулся Федерико, и я уже получила от него сообщение. Он пишет, что нам надо срочно увидеться. За эти дни мы почти не списывались, не считая нескольких смайликов и пожеланий спокойной ночи. У меня не было настроения, а рассказывать о том, что случилось, не хотелось. Думаю, он и так все знает, я уверена, что Верховная Ведьма все ему рассказала. Но, видимо, я ему все-таки дорога, может быть, даже дороже его дурацких друзей детства. Меня немного греет мысль, что после всех этих ужасных событий останется и что-то хорошее: отношения с Федерико. Ну ладно, предположим, я в него не влюблена – влюблена я в своего бывшего работодателя, о котором мне лучше забыть навсегда. Для этого я решила сделать все, что могу, а именно:
Не буду слушать ни Шуберта, ни Моцарта, ни всю эту классическую ерунду. Хватит уже с меня классики. Я поинтересовалась у Муффы, какую музыку она бы мне посоветовала, исключая то, что играют они с Лоренцо. Она подумала и посоветовала музыку восьмидесятых и уже собирает мне плейлист.
Еще как минимум три года не буду появляться на пьяцца Эмануэле Филиберто. Жаль, конечно, что не смогу разглядеть получше витрины с диадемами и прочим, но, в конце концов, в Турине полно интересных мест, как-нибудь обойдусь.
Буду полностью игнорировать страны Балтии. Это просто, я и раньше о них знать не знала.
Не буду общаться с Робертой и Родольфо. Тут я уже преуспела – вчера не ответила на звонок Роберты. Я отлично умею сжигать мосты, спросите у моих бывших. Стоило нам расстаться, я тут же прекращала все контакты. А если мне случалось встретить сестру бывшего, с которым я встречалась два года, я шла мимо и даже не здоровалась. Всегда презирала девиц-липучек, которые остаются лучшими друзьями с родственниками бывших.
Сосредоточусь на том, что мне нравится в Федерико: его прекрасные волосы и прямолинейность. Сегодня же начну думать о его достоинствах. Прямо сейчас, как только его увижу.
Я впервые пригласила его к себе, в свою каморку, в свою крохотную мансарду, где мне так хорошо, потому что здесь нет ни дорогущих вещей, ни ценной мебели. Здесь загипсованный Жюльен мог бы прекрасно кататься на инвалидной коляске, вот только места было бы маловато.
Я даже приготовила ужин: курицу с кабачками и самый настоящий карамельный пудинг – не из пакетика, а домашний. По правде говоря, сделала его бабушка Тереза, а я забрала к себе час назад: они с дедушкой живут неподалеку. С утра я позвонила бабушке и сказала, что хочу завоевать одного парня. Спросила, что бы она посоветовала приготовить. Само собой, это была уловка: я знала, что бабушка вызовется помочь.
«Давай сделаю тебе карамельный пудинг, – ответила бабушка, – он легкий и быстро съедается».
Сейчас пудинг стоит в холодильнике, залитый щедрым слоем карамели. Федерико звонит в дверь, и сердце у меня начинает бешено колотиться – мне кажется, что начинается новая жизнь, куда более осмысленная, чем та, которую я вела последние годы. Никаких больше подработок, никакой больше тети Розальбы.
Кстати, пока Федерико не поднялся, послушайте, как было дело с тетей Розальбой.
Когда я вышла из подъезда, она поджидала меня внизу. Все остальные исчезли: не было ни Жюльена, ни зрителей, ни Эмидио Сальтони, ни коляски… При виде меня Фьямма Фавилли раскрыла объятия: