Стефания Андреоли – Молодые, но взрослые: поиск доверия себе и своим решениям (страница 33)

Я, безусловно, согласна, что молодые взрослые бесконечно изобретательны. Я бы сказала, что это базовый постулат, с которого и началась идея этой книги. Это мифологические существа, созданные наполовину из проблем, наполовину – из талантов. Они, на мой взгляд, не знают, как применить последние к первым, потому что им недостает твердого убеждения, что они талантливы и заслуживают, чтобы их считали достойными доверия и восхищения.

Если, по мнению Карлотты, они прекрасно справляются, то для меня, повторюсь, это люди, кому следует доверить судьбы мира. Думаю, лишь они способны взять все в свои руки и принять ответственность, потому что попытки остальных спасти этот мир провалились.

Конечно, молодые взрослые тоже в трудном положении. Однако считаю, что не принимать во внимание разницу в двадцать лет между двадцатилетними и сорокалетними несправедливо и никому не принесет пользы.

Установить пограничный возраст на тридцати годах – это компромисс, условное решение. Для социологов эта граница – тридцать четыре года. Разделять на поколения по возрасту и наклеивать каждому этикетку – это позволяет знать, к какой команде ты относишься. Однако мне в этих рамках тесновато. Я спрашиваю себя, не рискуем ли мы оказаться запертыми в рамках возрастных групп вместо того, чтобы освободиться от них и помнить, что речь идет о людях, а не о массах, сгруппированных по году рождения.

Так что я не намерена игнорировать тех, кого назвала взрослыми молодыми, чтобы отличать их от молодых взрослых. Я попробую описать их и рассказать об их особенностях.

Говоря о людях в возрасте от восемнадцати до двадцати девяти лет, Джеффри Дженсен Арнетт, психолог и исследователь из Массачусетского университета, разработал теорию наступающей взрослости[66]. Согласно ей, их не спутаешь ни с подростками, ни с теми, кого с тридцати лет следует считать по-настоящему взрослыми. В книге, которую вы читаете, под появляющимися взрослыми Арнетта – то есть теми, кто спускается вниз по родовому каналу, который Ланчини и Мадедду называли третьим рождением[67], – подразумеваются люди, которых мы окрестили молодыми взрослыми, те, чье появление мы наблюдаем.

В полночь того дня, когда тебе исполняется тридцать, ты окончательно становишься взрослым человеком? Это больше подходит для учебника, чем для жизни. Когда в соцсетях я упомянула, о чем поведу речь в новой книге, посыпалось множество сообщений, содержание которых сводилось к следующему:

– Док, мне тридцать шесть лет, и взрослая жизнь мне не подходит. Об этом тоже расскажете?

– Док, а если кому-то сорок, и он, как я, чувствует, что еще не созрел, – можно сказать, что он еще молод?

Я думаю, Карлотта имеет в виду именно таких людей, как они, когда говорит о сломленности своих сверстников. У нее есть преимущество: она начала движение навстречу себе рано. «Если бы я не остановилась и не подумала о себе, я могла сойти с ума», – поделилась она со мной. Однако Карлотта рассказывает мне о своих коллегах, друзьях, родственниках и описывает их как мало приспособленных к жизни людей, которые не погружены в нее полностью. Они живут на окраине жизни.

Если у них есть дети – это для них испытание. Если детей нет, но они хотели бы их, они чувствуют себя вне игры. Если есть работа, они проводят много времени вдали от дома. Если у них есть партнер, они не считают, что в этом случае родители должны прекратить называть их «сынок» (с дочерями это случается гораздо реже). Если они получают зарплату, ее недостаточно, чтобы воплотить свою мечту в жизнь.

Иногда кажется, что они движутся по инерции, ими управляет автопилот, который ставит галочки в списке дел, но не позволяет делать выбор, рисковать и подвергать себя испытаниям, погружаться в жизнь – вместо того, чтобы наблюдать за ней со стороны.

В то время как робкие молодые взрослые не способны представить свое будущее и сформулировать свои желания, взрослые молодые, напротив, уже живут будущим: они устроились на определенном месте (работа, отношения, должность), по большому счету покинули родительский дом и наслаждаются если не полной, учитывая кризис текущей экономической модели, автономией, то достаточно большой. Если они подают голос, к ним прислушиваются. Они больше не могут сваливать все на патернализм[68], как делали в двадцать лет. Они первыми не стали бы прислушиваться, если б не считали себя частью проблемы. А когда винить некого, дело принимает еще более неприятный оборот.

Взрослые молодые устроились на определенном месте (работа, отношения, должность), покинули родительский дом и наслаждаются автономией. Если они подают голос, к ним прислушиваются. Но! Они еще не достигли и середины земного пути, а уже сломлены, недовольны, неудовлетворены. У них есть веские причины для этого.

Еще одна их особенность – они изо всех сил бегут вперед, чувствуя необходимость прилагать неимоверные усилия. У меня складывается впечатление, что они устали, разочарованы, обескуражены. Можно предположить, они думают, что не знают, как жить взрослой жизнью, считая, что проблема в них самих, а не в капризной природе жизни, которая больше заботится о себе, чем о тех, кто ее проживает. О том, какова твоя жизнь, лучше она или хуже, чем у других, можно судить лишь со стороны. Изнутри жизнь – просто жизнь, и она утомительна для всех.

Вместо этого у меня складывается впечатление, что взрослые молодые, чувствуя себя вымотанными, разочаровываются в жизни, словно она недостаточно вознаграждает их за поиск жизненного баланса. Из рассказов об их жизненном опыте я делаю вывод, что они измучены обязательствами, которые выполняют во имя неясно чего, если в награду им не достается удовольствий. Складывается впечатление, что в самую гедонистическую эпоху за всю историю человечества жить означает вновь и вновь сталкиваться со слезами, потом и кровью.

Они еще не достигли и середины земного пути, а уже сломлены, недовольны, неудовлетворены. У них есть веские причины для этого. Может показаться, что они хотят вернуться в двадцать с небольшим, когда будущее еще не наступило, все дороги перед тобой, и ты пока не упустил ни одной. Когда мать и отец все еще остаются родителями, ты боишься принимать решения, но на душе у тебя спокойно, потому что выбор есть и ты еще ничем не пожертвовал.

Приведу изумительную оговорку, которую однажды на сессии допустила Бенедетта:

– Я чувствую, что застряла. Не знаю, будет ли для меня правильным, как я хочу поступить…

Бенедетта хотела бы бросить работу, пойти в магистратуру, заставить мозги работать. Она квалифицированный инженер, но занимается покупкой авиабилетов для сотрудников – занятие, не имеющее ничего общего с тем, что значилось в договоре при приеме на работу. Еще она раздумывает, съехаться с партнером или уйти от него. Она уже два года в отношениях с Алессио. Они часто ссорятся, потому что Алессио боится летать, но отрицает это. И Бенедетте пришлось умерить желание увидеть мир. Алессио сопровождает ее только до аэропорта, а она колесит с друзьями или в одиночку, потому что не может делать этого с мужчиной, на которого бессмысленно тратит свои годы.

Итак, Бенедетта оказывается в точке, где ей нужно принимать решение. Она на перекрестке жизни, перед ней несколько путей, но в конечном счете она не выбирает ни один из них, хотя прекрасно видит каждый. Остаться в компании или уволиться? Быть с Алессио или выбрать собственное я? Она не уверена в результате. Она хотела бы играть ради победы, а не участия. Ей хочется гарантий успеха. Ей нужна гадалка, которая уверит ее в положительном результате. Бенедетта не хочет ошибаться. Но что же тогда получается: разве жить – не значит ошибаться? Я считаю, жизнь именно такова. Но Бенедетта продолжает жить ниже своих возможностей. И на следующий день, и еще через день она появляется на пороге офиса в восемь утра, потому что ходит туда уже много лет, там ее ждут, и будильник специально заведен для того, чтобы она встала и пошла на работу. Вечером она вернется домой и позвонит Алессио, чтобы решить, займутся они чем-то вместе или нет, потому что они встречаются уже много лет, потому что он ей звонит, потому что между ними есть близость. Ее работа и ее бойфренд. Она уже не выбирает ни первую, ни второго, но держится за них, потому что они уже присутствуют в ее жизни, а присутствуют они в ней, потому что Бенедетта однажды сама их выбрала.

Бенедетта (и не только она) попала в ловушку времени. Она задается вопросом: если менять место работы – что она все это время делала на этой? Она спрашивает себя, не бросить ли Алессио, потому что переживает, что потеряла с ним два года, – а могла бы встретить мужчину всей жизни во время поездки во Французскую Гвиану. Она чувствует, что уже сделала выбор годы назад, когда нашла работу и партнера. С этого момента что-то в ней придерживается мнения, что отныне эти решения должны подтверждаться, а не пересматриваться. Ей крайне тяжело менять форму, которую она уже придала своей жизни. Она словно не оставляет места для мысли, что ей все еще позволено выбирать, что игра открыта, что она имеет все полномочия корректировать свой путь. Однако же это наполняет ее горечью за вложение сил и времени, которое она сделала. Бенедетта винит себя, что не сменила курс раньше, а может, и за то, что сразу не выбрала другие варианты. При этом она застревает в ловушке, тратит время.