Стефания Андреоли – Молодые, но взрослые: поиск доверия себе и своим решениям (страница 11)
– Я пришла на ужин со значком с надписью о защите прав меньшинств, приколотым к пиджаку. За столом пытались издеваться надо мной: давай, расскажи, что это за штука. Я рассказала об антирасизме и постколониальных движениях. Я была горда собой, потому что смогла высказаться на эту тему перед людьми, которые свободно используют слова
Обидно только, что не он оплатил мне университет: мама заплатила налоги, а я работала, чтобы купить учебники. Интересно, действительно ли он считает, что содержал меня, или просто притворялся крутым, потому что ему нечего было сказать? Доктор, важно, что я была собой. Я знала, что разбираюсь в этих вопросах, потому что интуитивно считаю их важными, и я потратила время, чтобы изучить их как можно глубже, а заодно и себя. Я присутствовала там вся, полностью. Я была собой там, за столом с отцом и матерью, вместо которых я хожу в налоговую – теряю время, потому что они не прилагают бумажные чеки в нужном порядке, часть теряют, не знают, какие документы можно скачать. Я ела филе сибаса, пытаясь держаться на расстоянии от родителей, потому что они не умеют себя вести. Отец обращался к официанту: «Начальник», щелкая пальцами…
Двадцатидвухлетний Лука принес мне истории об ужинах в доме отца.
– Он притворялся, что ему есть что всем сказать, обращался со своей возлюбленной так, словно она чихуахуа, а она при этом виляла хвостом, словно она и есть чихуа-хуа. Мне неловко от мысли, что я должен познакомить с ним Аурелию, я беспокоюсь, что он и к моей девушке отнесется как к миленькому домашнему питомцу. Мне неловко при мысли, что она увидит очередного пятидесятилетнего мужика, который смотрит ей не в глаза, а ниже.
Отец притворялся, что ему есть что сказать, обращался со своей возлюбленной так, словно она чихуа-хуа. Мне неловко от мысли, что я должен познакомить с ним Аурелию, я беспокоюсь, что он и к моей девушке отнесется как к миленькому домашнему питомцу. Мне неловко при мысли, что она увидит очередного пятидесятилетнего мужика, который смотрит ей не в глаза, а ниже.
Меня смущает, что я не знаю, смогу ли защитить ее от его назойливого внимания, мне неловко, что я отношусь к тому же полу, что и этот токсичный мужлан, мне неловко предупреждать, что отец старается вести себя как можно приличнее – я это вижу, – но у него не выходит. Я понимаю, что он старается изо всех сил, но он действительно не может. Он просто не в состоянии избавиться от мачизма, из-за которого верит: если с женщинами случается что-то плохое, они либо преувеличивают, либо сами на это напросились. Он не способен по-настоящему поинтересоваться, как у меня дела, и рассказать, как дела у него самого, не в состоянии признать, что несчастен, несмотря на деньги, карьеру, чихуа-хуа и тридцатилетнюю подружку. И он не пытается понять, когда я говорю, что не имею желания идти к нему на ужин во вторник вечером, кричит, что я отталкиваю отца. Когда я откладываю его знакомство с Аурелией, он утверждает, будто я не хочу вовлекать его в свою жизнь. Я даже не утруждаю себя тем, чтобы объяснять ему причины. И знаете почему? Многие считают, с таким человеком бесполезно разговаривать, он не поймет. Я так не думаю. Напротив, считаю, что отец мог бы понять меня, но это бы его унизило. Если бы я увидел, что он краснеет, я бы проникся к нему жалостью и не знал, что делать дальше, потому что мы всю жизнь избегали именно того момента, когда станем по-настоящему близки и перестанем ограничиваться только тем, чтобы быть отцом и сыном исключительно по праву крови…
Отец мог бы понять меня, но это бы его унизило. Если бы я увидел, что он краснеет, я бы проникся к нему жалостью и не знал, что делать дальше. Мы всю жизнь избегали момента, когда станем по-настоящему близки…
Фильмы, где основное внимание уделяется группам родственников, собравшимся за одним столом, как у Моничелли[30] и Винтерберга[31], очевидно, не развлекательное кино. Традиция семейных сборищ типична для большинства культур, она видоизменялась со временем, но всегда в этом была возможность объединить некоторое количество людей, которые заодно могли бы обсудить дела, праздники, задачи, объединиться в союзы и столкнуться друг с другом. Еще совсем недавно детей на такие собрания не допускали: в среде европейской буржуазии к общему столу звали лишь взрослых, детей оставляли на кухне со слугами. Однако в наши дни дети быстро нагнали упущенное, заняв самое престижное место – во главе стола. Дело в том, что за обедами и ужинами вы пользуетесь ртом не только затем, чтобы класть в него еду, но и чтобы говорить и молчать. И именно об этом мне рассказывают Анналаура, а также Аврора и Лука.
Присцилла поразила еще больше – не степенью важности проблемы, а тем, как необычно она поведала мне о своем восприятии некомпетентности матери. Однажды она принесла на сеанс книгу в глянцевой обложке. Я помнила эту книгу, потому что читала ее дочерям, когда они были совсем крошками, перед сном. Со слезами на глазах она спросила меня, могу ли я ей почитать. Такого я не ожидала. Я спросила, почему она об этом просит. Разрыдавшись, она рассказала, что просила об этом и свою мать, которая тоже была совершенно сбита с толку, но принялась читать, однако без всякого выражения – по словам Присциллы, без вовлеченности. Присцилле от этого стало больно, и во время сессии она принялась читать сама, но скорее себе. Самой себе маленькой, в детстве, историю двух антропоморфных персонажей – матери и щенка, – разлученных друг с другом. Она читала убежденно и с полной отдачей, порой даже обыгрывая текст по-актерски. Я спросила, для чего ей это, почувствовав в ней необходимость погрузиться глубже. Она ответила, что хочет начать все с самого начала. Она чувствовала, что они с матерью не понимают друг друга до конца, у нее было ощущение, будто что-то от нее ускользает, что мать ведет себя неискренне. Она думала, мать никогда не перестанет так себя вести, а скорее всего, она никогда и не вела себя по-другому. В двадцать семь лет, собираясь съехаться со своим молодым человеком, Присцилла все еще тешилась типичной для подростков, но нечастой в ее возрасте фантазией: а вдруг она не дочь своих родителей? Она верила, что тайна ее происхождения поможет объяснить отсутствие связи с матерью, которая казалась чужой.
Рассказывая о своих семьях, мои клиенты-миллениалы часто затрагивают этот вопрос. Вот что они пытаются узнать: откуда ты родом? От кого ты родился, кто тебя вырастил, если родители кажутся тебе настолько чуждыми и ни на что не годными?
Итак, Присцилла мечтала начать все сначала. Снова стать маленькой девочкой, которая еще не научилась читать и каждый вечер укладывается спать в присутствии любящей матери, от которой она все еще глубоко зависима, хотя уже выросла. Ей не удается проработать их отношения, потому что, как ей кажется, она не понимает, что они собой представляют, и подозревает, что, по сути, они так и не начались. Если бы она могла, она бы вернулась туда, куда никто не может вернуться (назад, в прошлое), и заново попыталась их обрести. Словно пытаясь сказать, что до этого момента жизнь была просто генеральной репетицией, которая прошла не слишком хорошо, но она очень надеется, что все еще может сбыться. Присцилле хотелось бы заполучить машину времени, но увы…
Я экстраполирую сценарии, вижу связи, улавливаю общее и частное. Не забываю об Анналауре. Она рассказывает: родители сообщили ей, что она преувеличивает. Мол, ты не можешь не пойти, все пройдет хорошо, вот увидишь. Чего тебе стоит сходить на обед? Мама и тетя будут рады, а это ведь самое главное, верно?
В конце концов, оказавшись в изоляции и без союзников, Анналаура приняла единоличное решение – не идти на этот день рождения. Так она выразила свой протест.
– В их представлении семья – это какое-то племя, я бы даже сказала, феномен из мира животных. Они замкнуты, молчаливы, защищают себя. Неужели они не понимают: это свидетельствует о том, что над ними нависла одна или сразу несколько опасностей?
Анналаура права: в защитной стойке те, над кем нависла опасность. Традиционный нарратив предлагает семью в метафорических образах базы, порта, логова, очага, гнезда – в общем смысле, физического пространства, где можно отдохнуть и восстановить силы (семья означает «построить дом, встречаться дома»). Семейные узы и пребывание вместе с родственниками с точки зрения привязанности не выполняют того, что обещают и чем славятся. Оболочка зачастую более крепкая и красиво представлена, чем ее истинное содержимое, и чем больше у нас свидетельств этого (искусство, литература, новости, наша собственная жизнь постоянно дают нам доказательства того, что я окрестила бы