Стефани Вробель – Милая Роуз Голд (страница 45)
Мы дошли до двери в конце коридора и остановились. На стене висела табличка «Зал свиданий». Мой проводник просканировал свой бейдж, раздался щелчок, и замок открылся. Охранник распахнул дверь, и я вошла внутрь вслед за ним.
В помещении, где мы оказались, никого не было. Там стояли столы, а вокруг них – стулья, где-то два, где-то четыре, где-то шесть. В одном углу на стене висели детские рисунки и индейки, вырезанные из картона в честь Дня благодарения. Перья птиц были раскрашены красными, оранжевыми и коричневыми маркерами. Надпись на одной из поделок гласила: «Я люблю тебя, мама». Я постаралась не думать о том, где сейчас эти дети и как им живется.
– Присаживайтесь, – сказал охранник и вышел из зала. Я осталась одна.
Я отодвинула стул – тоже пластиковый, как в приемной, – и села. Может, все-таки не стоило мне приходить?
В противоположном конце комнаты открылась другая дверь: охранник вернулся. А за ним шла моя мать. Мне показалось, что за время нашей разлуки она стала меньше ростом. Разве можно стать ниже? Или это я подросла? Наверное, дело в ее осанке. Мама всегда ходила по Дэдвику с высоко поднятой головой, а женщина, которую я увидела, сутулилась. Она вся сжалась, как черепашка, которая хочет спрятаться обратно в панцирь. Это преображение меня шокировало.
Мама увидела меня и просияла. «Рождественские глазки», – подумала я. Шаркающая походка тут же сменилась уверенным шагом. Мама подошла ко мне. Я не собиралась обнимать ее, не хотела, чтобы она подумала, что прощена. Но меня все же тянуло в мамины медвежьи объятия. Пока я раздумывала над тем, стоит ли поддаваться искушению, мамины мощные руки уже обхватили меня. И я тут же расслабилась.
– Милая моя, – пробормотала мама мне на ухо, гладя меня по волосам. – Ты не представляешь, как я рада тебя видеть.
Я заставила себя высвободиться из ее объятий, напомнив себе, что для мамы и объятия, и держание за руку всегда были не проявлением любви, а одной из форм контроля. Понять это мне помог психотерапевт. Я сходила на несколько сеансов, но потом все-таки решила, что лучше потрачу деньги на зубы.
Я взялась за спинку стула, собираясь снова сесть, но в это мгновение заметила мамину распухшую губу – уродливую, посиневшую, рассеченную.
– Господи! Что у тебя с губой? – не сдержалась я.
Мама села напротив меня и коснулась ее пальцем.
– Ах, это, – сказала она. – Вчера на прогулке споткнулась. Какая я неловкая!
Моя мать никогда не была неуклюжей.
– Ты упала и ударилась губой?
– Нет, упала я на четвереньки. Я просто прикусила губу, пока летела.
Ее руки лежали передо мной на столе. На них не было ни ссадин, ни синяков, ни повязок. Они выглядели вполне нормально, если не считать того, что под ногтями было больше грязи, чем обычно. До этого визита я думала, что у мамы вся тюрьма под контролем, что мама давно выбилась в любимчики смотрителя и узурпировала власть, заставив тех, кто правил здесь до нее, потесниться. Она всегда сияла, внутри нее бурлила энергия; мне казалось, что уж маму-то никто не посмеет тронуть. Она всегда защищала тех, кого травили. Теперь же она сама превратилась в жертву травли.
Передо мной сидела женщина с покрасневшими белками глаз, растрепанная, с тусклой кожей. Человек со стороны, наверное, увидел бы в ней сходство с той, что воспитала меня. Но я не видела ничего общего между этой женщиной и ее прежним образом. Я вспомнила все, что сказала в зале суда. Я тогда унизила ее, выложив все самые неприятные подробности. Отчасти я была виновата в том, что мама теперь выглядит так. Если бы я не сдала ее, то она не попала бы в тюрьму.
– С тобой точно все в порядке, мам? – вырвалось у меня.
Я мысленно выругалась. Я ведь планировала называть ее Пэтти, чтобы установить дистанцию – и задеть мамины чувства.
Я наконец-то начинала слушать свой собственный голос, не мамин. Мама отмахнулась и выдавила из себя улыбку.
– Все нормально, милая. Не беспокойся. – Она подперла подбородок рукой, но тут же поморщилась и изменила позу. – Ну, расскажи мне, как у тебя дела. Ты работаешь? У тебя есть парень? Я хочу знать все.
Я рассказала маме про «Мир гаджетов», про то, что коплю деньги и что за прошедшие несколько лет меня три раза удостоили звания лучшего работника месяца. Услышав об этом, мама просияла. Потом я рассказала ей про Фила, моего первого настоящего парня, к которому я ездила в Денвер. Я не стала говорить о том, что мы уже полтора года не общаемся и что он старше мамы. Об отце я, подумав, решила не рассказывать. Эту историю пока лучше отложить. Интуиция подсказывала мне, что лучше пока держать это от мамы в тайне.
– А как там Дэдвик? – спросила мама.
– В каком смысле? – Я не поняла вопроса.
– Ты с кем-нибудь там общаешься? С нашими старыми соседями и друзьями?
– С миссис Стоун, если ты о ней, я в последнее время редко вижусь, – ляпнула я, не подумав. Я знала, что маме будет приятно это слышать. Впрочем, так все и было. Мэри Стоун оказалась не лучше всех остальных. Она продолжала видеть во мне ребенка и все время напоминала о том, что я могу поплакаться у нее на плече. Мне надоело плакать, надоело, что люди больше любят меня прежнюю, а не меня настоящую, но миссис Стоун это не волновало. Она хотела видеть меня сломленной, потому что делала добрые дела лишь для того, чтобы ей сказали, какая она хорошая.
Нет уж, спасибо, я лучше сама. Разумеется, маму обрадовали эти новости. Она была в ярости, когда миссис Стоун принялась порочить ее доброе имя перед репортерами. До ареста никто и слова не смел сказать против Пэтти Уоттс.
– Как там моя старая подруга? – Мамин голос сочился притворной лаской. Мама снова стала похожа на прежнюю себя: ее щеки порозовели, глаза смотрели внимательно, оживленно поблескивая. Она ловила каждое мое слово, подмечала каждую мелочь.
– Все такая же надоедливая, – сказала я. Мне хотелось поскорее сменить тему. Я пришла сюда за ответами, но пока что разговорить маму не получалось. Она снова начала манипулировать мной. Совсем как в детстве.
– Послушай, мама, – сказала я, отказавшись от идеи называть ее Пэтти. – Если мы хотим начать все с чистого листа, мне нужно, чтобы ты была со мной предельно честна. Не пытайся больше уходить от разговоров или отвечать вопросом на вопрос.
Мама молча смотрела на меня.
– Если ты начнешь врать, я уйду, – добавила я, глядя в стол. Но потом заставила себя посмотреть маме в глаза. – И больше не вернусь.
Молчание тянулось целую вечность.
– Ты меня поняла? – спросила я.
Мама кивнула.
– Конечно, милая, – пробормотала она. – Я ни за что не стану снова портить наши отношения. Однажды я уже потеряла тебя.
Я сомневалась в том, что мама говорит правду, но разговор хотя бы вошел в правильное русло. Я припасла немало вопросов, чтобы проверить маму на честность.
– Хорошо, – сказала я. – Тогда я спрошу еще раз: что случилось с твоей губой? – Я скрестила руки на груди и откинулась на спинку стула, всем своим видом показывая, что не потерплю вранья.
Мама опустила руки на колени. Я знала, что если загляну под стол, то увижу, как она крутит большими пальцами, сцепив все остальные. Мама говорила, что подхватила эту привычку от моего деда. Месяц назад, сидя перед телевизором, я заметила, что делаю то же самое. Мне пришлось подсунуть руки под себя и сидеть так до конца серии.
Мама вздохнула:
– Меня ударила другая заключенная.
– За что? – спросила я.
– Я ей не очень нравлюсь.
– Мама, – одернула ее я, – не надо увиливать.
Она удивленно приподняла брови. Может, не ожидала, что я знаю слово «увиливать»? Во время наших уроков английского мама не говорила мне про него, так почему же я его употребляю? Я же должна была стать ее продолжением, ее творением, созданным в соответствии с ее представлениями о прекрасном.
Мама потерла глаза.
– Стивенс невзлюбила меня с самого начала, поэтому раз в несколько месяцев собирает своих подружек и устраивает мне темную. Две из них прижимают меня к стене, чтобы Стивенс могла пару раз мне врезать. – Мама пожала плечами. – Не спрашивай, за что она меня ненавидит. Я ей ничего не сделала.
Зная мать, я в этом глубоко сомневалась, но решила пока не расспрашивать про это больше. У меня были задачи поважнее.
– Почему ты соврала насчет разбитой губы?
– Потому что не хотела, чтобы ты волновалась! – возмутилась мама. – Потому что такова материнская природа. Мы скрываем от детей горькую правду, чтобы защитить их. Мы принимаем удар на себя, чтобы им не пришлось страдать.
– Я уже не ребенок, – спокойно ответила я. – И за последние несколько лет не раз сталкивалась с горькой правдой.
Мама погладила меня по руке.
– Не важно, сколько лет ребенку. Мать всегда будет защищать его. Так что за это я извиняться не стану. – Она нахмурилась. Отлично, мама всерьез восприняла мою угрозу уйти. – Поймешь, когда у тебя будут свои дети, – добавила она.
Я фыркнула. Как будто я когда-нибудь захочу детей после такого ужасного детства.
– Я хочу, чтобы ты рассказала мне о своей семье, – потребовала я. – Каждый раз, когда я спрашивала о них, ты просто говорила, что у тебя было непростое детство. Я хочу знать подробности. Каким именно оно было? Какими были мои бабушка и дедушка? И мой дядя Дэвид?