Стефани Вробель – Милая Роуз Голд (страница 44)
На кухне я перекладываю два пакета замороженного молока Роуз Голд из морозилки в холодильник, а потом достаю бутылочку прохладного молока. Мы давно следуем заведенному порядку: Роуз Голд сцеживает молоко и кладет в морозилку, потом я его размораживаю и кормлю Адама. Видимо, придется перевести его на молочную смесь, но ничего, переживет. Меня выкормили смесью, и я выросла вполне здоровой.
Адам присасывается к бутылочке. У него отличный аппетит, его редко тошнит. Учитывая его вес и рост, ни один врач не поверит в то, что у него проблемы с пищеварением. В этом он совсем не похож на мать. Малыш пьет, глядя на меня, свою благодетельницу. Вот за что я люблю младенцев: они во всем от нас зависят. Без нас им не выжить.
Став матерью, я мечтала лишь об одном: быть нужной. В первые несколько лет жизни ребенка для него нет никого важнее тебя. Отцу с тобой не сравниться. Биологические потребности необходимо удовлетворять снова и снова. Но вот твоему ребенку исполняется десять, или двенадцать, или восемнадцать, и он теперь может обходиться без тебя. И как нам с этим жить? Мы, матери, отдаем детям все, а потом они вдруг решают, что наше «все» им больше не нужно.
Какая дочь не винит мать во всех своих изъянах? И не важно, идет ли речь о тусклых волосах или о привычке все время врать. Все недостатки – наша вина, а не их. И разумеется, к их лучшим чертам мы не имеем никакого отношения. Какие еще ловушки ждут меня за закрытой дверью? Роуз Голд намеренно превратила этот проклятый дом в западню.
Я кладу Адама в люльку, не раздевая. Пусть у него немного поднимется температура, чтобы щеки покраснели сильнее обычного. Малыш начинает хныкать. Может, нужно сменить ему подгузник.
По пути к ванной я по привычке проверяю спальню Роуз Голд. Заперто, как всегда. Открыв шкафчик под раковиной, я достаю из коробки подгузник. Адам начинает кричать громче. Я возвращаюсь к нему и переодеваю его. Малыш продолжает плакать. Я помогаю ему срыгнуть, потом начинаю покачивать его и развлекать игрушками – все на материнском автопилоте. Адам мешает мне думать, поэтому я пытаюсь его успокоить. Мне нужно посидеть в тишине и все спланировать. Когда я уже готова вынести его на улицу, он наконец замолкает.
Я смотрю на ребенка, лежащего у меня на руках. Нельзя оставлять его с Роуз Голд. Она совсем с ума сошла. К врачу можно сходить и позже. К тому же лучше обратиться к новому доктору где-нибудь в другом штате. Там меня точно не узнают. С чего бы новому врачу не поверить в печальную историю о том, как бабушка одна растит внука после семейной трагедии?
Я беру телефон, чтобы посмотреть расписание рейсов из Чикаго. Куда же мы отправимся? В Калифорнию? В Мэн? В Монтану? Я всю жизнь провела в этом богом забытом городишке. Может, просто взять билет на ближайший самолет, куда бы он ни направлялся?
– Не торопись, Пэтти, – говорю я себе, стараясь успокоиться. – Хорошенько все продумай. Ты всегда поступаешь рационально. Это она действует на эмоциях.
Я смотрю на часы. Четыре пятьдесят восемь. Роуз Голд вернется с работы через сорок пять минут. Мне нужно больше времени на побег, ведь, если я заберу Адама, моя дочь свернет горы, чтобы найти его. Она не даст нам жить спокойно. Так что лучше иметь запас времени. Насколько все было бы легче, если бы Роуз Голд просто… исчезла.
За окном начинает падать снег. Через восемь дней Рождество. Ни Роуз Голд, ни я – никто не стал украшать дом. Мы единственные во всем квартале, у кого нет красно-зеленой гирлянды под крышей. Наверное, Роуз Голд рассчитывала, что я возьму на себя подготовку к празднику. Все, что я делала, она всегда воспринимала как данность: вырезанные вручную снежинки, рождественскую деревню в миниатюре,
Я обнимаю Адама, радуясь тому, что я не одна. Пока мы не можем никуда уехать, скоро Роуз Голд вернется домой с работы. Я разворачиваю кресло к входной двери. Что ж, подождем.
20.
Роуз Голд
ОХРАННИК ИСПРАВИТЕЛЬНОГО ЦЕНТРА «Мордант» с каменным лицом ткнул ручкой в пунктирную линию.
– Распишитесь здесь, – сказал он, хмуро глядя на меня.
Я подписала документ и подтолкнула планшет с листком обратно к нему.
– Садитесь. За вами придут. – Он указал на ряд пластиковых стульев у меня за спиной. На поясе у охранника сверкнул пистолет. Интересно, каково это – застрелить человека?
В тюрьме было тише, чем я ожидала. По крайней мере, в приемной для посетителей. Кроме меня и охранника, здесь никого не было. Я разглядывала уродливый линолеум, охранник сверлил меня взглядом. Мне хотелось, чтобы меня поскорее пропустили.
Прошло больше года с тех пор, как мой отец показал мне свою истинную сущность. С Алекс и с Филом я тоже уже давно не общалась. Попытки завести новых друзей на работе не увенчались успехом: никто из моих коллег не шел на контакт. Поэтому я решила посмотреть все фильмы, когда-либо получавшие «Оскар». А еще в свободное время я стала рисовать. К моему удивлению, у меня получалось неплохо. Не скажу, что мои работы претендовали на место в галерее, но рисунок, на котором папе ломали кости на средневековой дыбе, вышел ужасающе реалистичным. Лица удавались мне особенно хорошо. Оказалось, что у меня талант.
Я собрала почти всю сумму, которая требовалась для того, чтобы сделать зубы. Совсем скоро я должна была стать девушкой, которая широко улыбается, не прикрывая рот рукой. После этого я собиралась копить на первый взнос по ипотеке. Каждый день, проведенный в «Мире гаджетов», я напоминала себе, ради чего работаю.
Но сидеть и смотреть на растущий счет в банке было скучно. Примерно через год после того, как папа устроил мне разнос на футбольном поле, я поняла, что несчастна. Я на собственном горьком опыте убедилась в том, что у родителей нет ответов на многие вопросы. Мы все очень хотим, чтобы эти ответы были. И первые двадцать лет своей жизни даже верим в то, что так и есть (впрочем, тут все зависит от конкретных родителей и от того, как успешно они прикрывают свои задницы). Но в конце концов ты понимаешь, что твои родители – простые смертные, точно так же как однажды понял, что Санты и пасхального кролика не существует.
Теперь каждый день у меня ничем не отличался от предыдущего: подъем, работа, ужин перед телевизором, фильм, рисование, сон. После того как меня изгнали из семейства Гиллеспи, я решила, что буду счастливой, пусть и без них. Я купила папоротник, назвала его Кустик и сказала себе, что его компании мне будет достаточно.
А потом моя коллега Бренда, та самая, которая подбивала меня поехать к Филу, однажды не пришла на работу. И на следующий день тоже. Бренда просто пропала. Никто не знал, где она. Прошло несколько недель, прежде чем Скотт собрал нас в комнате для персонала перед открытием магазина и объявил, что у Бренды обнаружили рак поджелудочной железы в четвертой стадии. Через месяц Бренда умерла. Ее четырехлетняя дочь и двухлетний сын остались без матери.
Я никогда особенно не дружила с Брендой – она была женщиной за тридцать с двумя детьми; мы находились на совершенно разных жизненных этапах, – но я постоянно вспоминала о том, как мы сидели с ней во время перерывов и она сцеживала молоко. Теперь ее не стало. Я больше никогда не смогу с ней поговорить. Я впервые хоронила кого-то знакомого. Возможно, это прозвучит глупо, но именно смерть Бренды заставила меня осознать, что я не буду жить вечно. И что не стоит ждать, пока кто-нибудь изменит мою жизнь за меня, раз уж она мне не нравится. Я сама должна все исправить. И для этого мне нужно вернуться к началу, туда, где моя жизнь впервые свернула с правильного пути. То есть мне нужно вернуться к маме.
Когда суд запретил ей контактировать со мной, была ли я уверена в том, что не хочу больше никогда в жизни общаться с ней? В минуты злости – возможно, но, если честно, то нет, конечно нет. Даже несмотря на то что я уже вычеркивала людей из своей жизни. Мама все же была мамой, к тому же только она могла ответить на вопросы, мучившие меня. Я хотела узнать про ее детство, про мое детство и – самое главное – понять, почему все у нас было именно так.
Почему – это слово стало гимном, каждый день звучавшим у меня в голове, когда я открывала глаза и когда ложилась спать. Почему? ПОЧЕМУ? ПО-ЧЕ-МУ? Мне нужно было, чтобы она объяснила мне все, открыла правду, попросила прощения. Так я и оказалась в исправительном центре «Мордант».
Я старалась не возлагать больших надежд на эту встречу. Мама была лгуньей. Возможно, она вовсе не умела говорить правду и извиняться. Если так, то можно было восстановить запрет на общение. Я готова была общаться с мамой только на моих условиях. Я четыре года жила одна и не собиралась снова становиться ее марионеткой.
В дверях появился мужчина в форме, огромный, с выпуклыми бицепсами.
– Это единственная посетительница? – спросил он. У него были усы – дурной знак.
Первый охранник кивнул.
– Идите за мной, – велел мне второй.
Я встала со стула и, вытерев потные ладони о брюки, попыталась убедить себя в том, что волноваться не стоит, ведь для меня эта встреча ничего не значит. Здоровенный охранник повел меня по длинному бетонному коридору. Над головой мигал свет. На стенах были нацарапаны инициалы и матерные слова. На полу виднелось ржавое пятно.