Стефани Вробель – Милая Роуз Голд (страница 33)

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я. – Папа отвел взгляд.

Я подумала об удочке, маршмеллоу и мешке с углем, которые лежали на заднем сиденье фургона. Вчера вечером я увидела у Софи в фейсбуке пост о том, что ровно в девять утра Гиллеспи отправятся в путь. Я выехала из дома в четыре, чтобы успеть.

– Поверить не могу, что ты отказываешься брать меня, – сказала я, скрестив руки на груди.

Папа пожевал губу.

– Почему бы тебе не поехать на выходные к Алекс?

Я с трудом сдержала смешок. Я не видела Алекс и не разговаривала с ней уже шесть месяцев. Через неделю после фиаско с бровями она прислала мне сообщение.

Алекс: Я знаю, что ты сделала. Не пиши и не звони мне больше.

Я не стала отвечать. Надо отдать должное Уитни: она оказалась умнее, чем я думала. Судя по всему, она передала Алекс мою последнюю фразу, и одна из них сумела сложить два плюс два (а может, и обе). Я не осуждала их за то, что они больше не желают со мной дружить. Какая же это подруга, если она оставила тебя без бровей?

Я не знала, как реагировать на то, что потеряла Алекс. Да, мы дружили с самого детства. Но можно ли считать это потерей, если Алекс вытирала об меня ноги? Теперь я уже не могла писать ей о том, что происходит в моей жизни, поэтому стала чаще общаться с Филом и папой – особенно с папой.

Я пожала плечами.

– Она в отъезде. Видимо, придется вернуться в Дэдвик, сидеть дома и думать, действительно ли химия помогла.

Папа бросил на меня гневный взгляд.

– Вот только не надо, – не выдержал он.

– Не надо что?

– Не надо давить на чувство вины. Я предложил ездить с тобой на химию. Ты не захотела.

– Но ты нужен мне сейчас. – Мне было мерзко от собственного жалкого тона, но поездка ускользала от меня, как песок сквозь пальцы. Я посмотрела на свои новенькие ботинки для походов. На правом мизинце уже чувствовалась мозоль.

Папа закинул сумку на плечо.

– Господи. – Он раздраженно выдохнул и махнул рукой в сторону своего дома. – Ты будешь нас провожать или нет?

Я перешла дорогу вслед за ним и остановилась возле его машины. Из дома до меня донесся голос Ким:

– Анна, мы выезжаем!

Через несколько секунд Анна вприпрыжку выскочила на улицу. В руках у малышки была фрисби, а на спине – радужный рюкзачок. Заметив меня, Анна отбросила фрисби и побежала ко мне.

– Роуз! Роуз! – закричала она, обнимая меня за ноги. – Роуз поедет с нами? – спросила она у папы.

Тот покачал головой. Я наклонилась и обняла Анну.

– Я хочу, – сказала я, – но папа не разрешает.

– Почему, папочка? Почему? – расплакалась Анна. – Я хочу, чтобы Роуз поехала.

Папина челюсть напряглась.

– Садитесь в машину, дети, – велел он и, прищурившись, поглядел на меня.

Софи и Билли-младший равнодушно стояли, пока я обнимала их. Потом они забрались на сиденье и начали спорить о том, с чего начнут – с игры или с просмотра фильма. Никого, кроме Анны, не расстраивало мое отсутствие. А я-то думала, что меня приняли в семью.

– Я очень-очень хочу поехать с вами, – в отчаянии сказала я, обращаясь к Ким. Я ненавидела себя за этот умоляющий тон.

Ким ничего не ответила. Она только посмотрела на меня, склонив голову набок. Ее взгляд остановился на кончиках моих волос, которые уже доставали до плеч. Дети в машине притихли – подслушивали. Молчание нарушил папа:

– Как там зовут твоего врача?

– Доктор Стэнтон, – сказала я. – А что?

– А на какой улице его кабинет?

– Кинни, – ответила я. У меня на лбу выступила капелька пота.

– Тогда почему бы нам не позвонить ему, – спокойно сказал папа, доставая телефон, – чтобы убедиться в том, что он точно не против?

Я закусила нижнюю губу. Мое сердце начало биться чаще.

– Он сейчас в отпуске, – ответила я. – Ему нельзя позвонить.

Мне не нравилось то, какой оборот приняли события. Папа нажал что-то на телефоне.

– Но у него же должен быть ассистент? Или хотя бы медсестра.

Я покосилась на Ким. Та отказывалась смотреть мне в глаза. Нужно было уносить ноги.

– Наверное, вы правы, – сказала я. – Наверное, мне рано ехать в такую поездку. Не буду вам больше мешать.

Папа и Ким смотрели на меня. Они оба были напряжены. Билли-младший помахал мне из машины с грустной полуулыбкой. Теперь, когда мне тоже досталось от отца, он готов был мне посочувствовать. Наверное, не так уж часто папа ругал кого-то, кроме Билли.

С минуту я прожигала отца взглядом. Я-то поверила в то, что Билли Гиллеспи – добрый и порядочный человек.

– Я думала, тебе не все равно, – выплюнула я и пошла по тротуару в сторону своего фургона.

Не успела я перейти дорогу, как у меня за спиной послышались шаги. Папа поймал меня за руку. Я обернулась, надеясь на то, что мои щеки не такие красные, как мне казалось.

– Роуз, послушай, прости меня, – начал отец. Судя по голосу, он действительно раскаивался. – В последнее время мне было очень тяжело, но я не должен был вымещать все это на тебе. Ты мне очень дорога. Я серьезно.

Я подождала продолжения.

– Наверное, как отец я обязан знать, что делать. Но еще не написали инструкцию для родителей, которые хотят наладить отношения со взрослой, вновь обретенной дочерью. У меня такое ощущение, что я ошибаюсь на каждом шагу. – Он провел руками по лицу, и я впервые поняла, как сильно он устал от всего этого – от меня. – Может, встретимся и поговорим, когда я вернусь из поездки?

Я кивнула, ничего не сказав, – боялась, что голос меня подведет. Папа неловко обнял меня и вернулся к Ким. Я помахала им обоим, выдавив фальшивую улыбку. Они помахали в ответ, внимательно глядя на меня.

Сев в машину, я сделала вид, что копаюсь в бардачке, чтобы они перестали на меня смотреть. Какие родители отказывают больной раком дочери в семейном путешествии? Кем они себя возомнили? Почему решают за меня, что мне можно, а что нельзя? Папа однажды уже бросил меня, и теперь он пытается сделать это снова. Но они так просто от меня не отделаются. Когда дверь их машины захлопнулась, я выпрямилась.

Папа завел машину, и я тоже. Он ждал, пропуская меня вперед, но я махнула рукой, показав ему, чтобы он ехал первым. Я не желала повторения ситуации с «Диснеем на льду». Без меня они никуда не поедут. Дверь гаража закрылась. Папа вырулил на дорогу и посигналил мне, когда проезжал мимо. Ким смотрела вперед. Они проехали по улице и остановились возле знака «Стоп». Я тронулась с места и последовала за ними.

Через десять минут мы доехали до двухполосной дороги, по обе стороны от которой тянулись торговые ряды, и я поняла, что папа с Ким следят за мной через зеркало заднего вида. Я сделала вид, что не замечаю этого. Мы приближались к повороту на нужное им шоссе номер тридцать. Я наизусть выучила весь маршрут двадцатичетырехчасовой поездки, чтобы помогать папе, если спутниковый сигнал вдруг пропадет. Но синий кроссовер не свернул на шоссе. Вместо этого папа перестроился в другую полосу. Я сделала то же самое. Потом он резко включил левый поворотник и въехал на парковку «Сабвэя». Я свернула к ремонтной мастерской на другой стороне улицы. Вся семья Гиллеспи зашла в «Сабвэй». Софи оглянулась через плечо на мою машину. Они все знали, что я еду за ними.

Я до боли стиснула руль. Однажды мама рассказала мне, как в детстве она ездила с родителями в парк «Покагон». На второй день в их лагерь забрел белый скунс. Мамин отец запрыгнул на столик для пикника и замер, стараясь не напугать зверька. Мама говорила, что это был единственный раз, когда она видела такой страх в глазах отца. Когда скунс ушел, вся семья расхохоталась. По словам мамы, ее отец в тот момент напоминал робота, которого отключили во время танца. Они все потом смеялись до боли в животе, заливая слезами эскимо, которые держали в руках. Через несколько недель кому-то из них пришло в голову обозвать этот инцидент «вонючей опасностью».

Я хотела, чтобы у меня тоже были забавные происшествия, шутки, понятные лишь узкому кругу посвященных, истории, которые вспоминают на всех семейных посиделках. Я хотела, чтобы моя куртка пропахла костром. Я даже планировала не стирать ее как минимум пару месяцев, чтобы потом, дома, можно было каждый день ее нюхать. Я уже представляла хрустящую корочку обжаренного маршмеллоу, а под ней – липкую горячую массу. Мне уже казалось, что я сижу на бревне, держу Анну на коленях и слушаю, как Билли-младший рассказывает страшную историю.

Я думала, что все сделала правильно. Я была вежливой и остроумной, смеялась над всеми их шутками и старалась не упускать шанса чем-нибудь им помочь. Когда Ким сказала, что натерла мозоли, работая в саду, я купила ей пару перчаток. Я без конца повторяла папе, как мне с ним повезло. Я помогла Анне полюбить себя, принять то, что ей так в себе не нравилось, она теперь не боялась ходить в школу. Как они определяли, когда мне можно быть одной из них, а когда нет? Почему я вечно была недостаточно хороша?

«Не злись. Просто отомсти», – прошипел мамин голос. От ее слов мои мысли прояснились. Для начала мне следовало избавиться от фургона. Он был слишком большой и узнаваемый. Я нагуглила ближайший автовокзал. Через двадцать минут я уже изучала расписание автобусов и карту. Нужный мне автобус отправлялся через час. Я взяла билет.

Я заметила еще один «Сабвэй» через дорогу и поняла, что проголодалась. Взяв в кафе сэндвич с ветчиной и сыром, я уселась на жесткую желтую скамейку и представила, что я обедаю вместе с папиной семьей. «Фу, ветчина? – скривился воображаемый Билли-младший. – Салями лучше всего». – «Нет, лучше всего индейка», – возразила Софи. «Роуз Голд права, – вставила Ким, подмигнув мне. – Мне тоже больше всего нравится ветчина». Она откусила большой кусок сэндвича, прожевала и улыбнулась.