Стефани Вробель – Милая Роуз Голд (страница 35)

– Спасибо, – отвечает она полушепотом.

Я поднимаю руку, чтобы заправить прядку волос ей за ухо и продемонстрировать всем вокруг свой материнский инстинкт. Роуз Голд вздрагивает, когда я подношу пальцы к ее лицу. Со стороны можно подумать, что она меня боится. В мозгу всплывают слова Арни. Может, он и не врет. Улыбнувшись дочери, я кладу руку ей на плечо и легонько его сжимаю.

– Увидимся дома, – тихо говорю я.

Роуз Голд кивает, все еще глядя в пол. Я забираю у нее Адама и выхожу из магазина. Малыш всю дорогу цепляется за мои пальцы. Я воркую с ним, а он улыбается – уже узнает мой голос.

Сев в машину, я прокручиваю в голове все возможные сценарии развития событий. Возможно, Арни врет. Но это маловероятно. Выходит, он говорит правду: Роуз Голд порочит мое доброе имя перед ним, перед Мэри – перед всеми, кто готов слушать. Но почему? У нее действительно расстройство пищевого поведения или она просто пытается всех в этом убедить? Если второе, то зачем ей это? Может, за время моего отсутствия Роуз Голд привыкла быть в центре внимания. Может, ей нравится изображать жертву. Может, она нашла коричневый флакон с белой крышечкой у меня в сумке, и теперь у нее началась паранойя. Я просовываю руку под подкладку сумки, нащупываю маленькую бутылочку и глажу ее прохладное стекло. У меня внутри все сжимается. Я завожу машину.

А может, все это просто демонстрация силы. Может, Роуз Голд мстит мне за слова о том, что Адам не особенно к ней привязан. Я ее осадила, и теперь ей хочется сравнять счет. Глупышка. Новичку не тягаться с мастером. В этой игре ей не победить.

Мне вспоминается один душный летний день. Роуз Голд тогда было десять. Стояла ужасная жара, в такие дни даже садиться нужно осторожно – так, чтобы складки кожи не соприкасались друг с другом, иначе они слипнутся намертво, и малейшее движение будет причинять боль. В нашем таунхаусе не было кондиционера, и мы ужасно страдали. Мы по очереди подсаживались к напольному вентилятору и дурачились, крича что-нибудь прямо в лопасти.

Чтобы как-то занять себя на выходных, нужно было проявить изобретательность. Вариантов было немного, учитывая нехватку денег и ограниченность в передвижениях: Роуз Голд страдала от хронической усталости. В тот день моей девочке пришла в голову идея продавать лимонад. Она не раз видела, как другие дети устраивают что-то подобное. Эта идея ее завораживала: свой бизнес, деньги, разговоры с покупателями… Все это выглядело очень по-взрослому.

У нас дома валялось несколько ненужных кусков картона, и я подумала, почему бы и нет? Роуз Голд взялась за дело. Сделав табличку, она сначала написала название карандашом, а потом обвела ароматизированными фломастерами: «Лимонад от Роуз Голд» (творческая жилка ей, должно быть, досталась от отца). Когда вывеска была готова, мы сделали лимонад: развели в воде упаковку готового порошка «Кул-эйд». У нас не было возможности добавить свежевыжатый сок или какие-нибудь экзотические ягоды, как делают современные дети. Но наши соседи все равно не разбирались в лимонаде.

Мы с дочерью погрузили все необходимое, сели в фургон и с радостью отправились в приключение, которое должно было внести разнообразие в монотонное существование больного ребенка. Мы поставили столик и стулья на пустой парковке возле торговых рядов, повесили картонную табличку и выставили лимонад и стаканчики. За порцию напитка Роуз Голд просила двадцать пять центов.

Сначала Роуз Голд все это ужасно нравилось. Она нараспев выкрикивала сомнительные двустишия типа «На улице жара, лимонад попить пора» и «Сомневаться смысла нет, покупайте лимонад в обед». Мне не хватило духу сказать ей, что если где и нет смысла, так это в ее стишках. Покупателей не было, и ее энтузиазм очень скоро начал таять. За час у нас не купили ни стаканчика. Роуз Голд начала уставать. Она уже обмахивалась своей картонной табличкой, откинувшись на спинку стула.

– Ну где же все? – ныла она. – Мимо нас прошло всего четыре человека, а мы сидим тут уже сто лет.

Мой инстинкт говорил, что нужно прочитать ей лекцию о нытье и терпении, но я сдержала это желание.

– Прошу прощения, мисс, – сказала я, обойдя столик, – можно мне стаканчик лимонада?

Роуз Голд закатила глаза, а потом осмотрелась вокруг, чтобы убедиться в том, что никто не наблюдает за этой унизительной сценой.

– Так вы продаете лимонад? – не отставала я.

Роуз Голд прищурилась:

– А у вас есть двадцать пять центов?

– Конечно. – Я взяла свою сумку, лежавшую под столом, и открыла кошелек с монетками.

Роуз Голд двумя руками подняла наполненный до краев графин и налила лимонад в красный пластиковый стаканчик, делая вид, что для нее это обычное занятие. Я сдержала смех, чтобы не испортить впечатление. Она вручила мне стаканчик:

– Держите.

Я отдала ей двадцать пять центов.

– А это вам.

Я поднесла стаканчик ко рту и отпила.

– Что вы туда добавляете? Волшебную пыльцу? Блестки? Какой у вас секретный ингредиент?

Роуз Голд невольно рассмеялась.

– Мам, ты закрываешь табличку, – отмахнулась она.

«От кого?» – хотела спросить я, но вовремя прикусила язык. Я вернулась на стул, отпила еще немного терпкого лимонада, а потом протянула стаканчик Роуз Голд, которая быстро проглотила остатки. Лимонад был одним из немногих напитков, которые она могла удержать в себе. Иногда.

Прошло еще полчаса. За это время мимо нас проехало десять машин. Семь промчались мимо, даже не притормозив, еще две сбросили скорость, чтобы прочитать табличку, но все равно проехали мимо, и только один чокнутый старикан – это ископаемое, должно быть, состарилось раньше, чем умерло Мертвое море, – остановился и попытался поторговаться. Он уверял нас, что лимонад больше десяти центов не стоит. Наверное, так и было. Триста лет назад, когда он родился. Моя дочь отказалась делать ему скидку. Он уехал ни с чем. Так ему и надо, скупердяю.

За два часа работы Роуз Голд продала только один стаканчик лимонада, да и тот – кровному родственнику. Моя девочка была не в восторге.

– Поехали домой, – сказала она. – Никому не нужен мой дурацкий лимонад.

Я предложила переместиться на центральную улицу, где было больше пешеходов. Дома нас ждали лишь духота да остатки рыбных палочек. Еще даже полдень не наступил, а я уже не знала, чем развлекать дочь, и потому хотела выжать из этой идеи максимум. Роуз Голд пожала плечами и согласилась. Ей было уже все равно.

Я погрузила столик и стулья в фургон. Внезапно глаза Роуз Голд загорелись.

– Давай заедем за моей коляской? – предложила она.

– Зачем? – спросила я. Моя дочь никогда по собственной воле не садилась в инвалидную коляску.

Она пожала плечами:

– Я уже попу отсидела на этом железном стуле.

Я согласилась. Мы доехали до дома и погрузили громоздкую коляску в багажник, а затем отправились на новое место. Там Роуз Голд села в коляску, а я заново все расставила.

Здесь и впрямь было больше пешеходов, которым гораздо сложнее было проигнорировать ребенка, продававшего лимонад. Но меня до сих пор мучает несколько вопросов. Сколько человек из тех, что остановились у нашего прилавка в тот день, сделали это потому, что увидели девочку в инвалидном кресле, которая изо всех сил старается продать лимонад. И самое главное – неужели в свои десять лет Роуз Голд уже понимала, что именно нужно сделать, чтобы вызвать сочувствие? Умела, так сказать, превратить свою проблему в преимущество?

За двадцать минут ей удалось продать два графина лимонада и заработать шесть долларов сорок центов. Деньги она потратила на мягкую игрушку бини-бэби – белочку Натс, если я правильно помню. Похоже, в этой семье я не единственный манипулятор.

Ночью я просыпаюсь от звона разбитого стекла. Звук донесся с улицы. Я смотрю на часы: три тридцать пять. Зевнув, я поднимаюсь и подхожу к окну, потом принимаюсь тереть глаза, чтобы они могли сфокусироваться. Когда это происходит, у меня вырывается крик. У нас на лужайке что-то горит. Пламя ближе к тротуару, чем к нашей двери, но оно достаточно большое для того, чтобы вызывать опасения. Я кидаюсь к спальне Роуз Голд и пытаюсь открыть дверь. Она, как обычно, заперта.

Я стучу.

– Роуз Голд!

Я отступаю на шаг, ожидая, что замок вот-вот щелкнет и дверь распахнется. Но этого не происходит.

– Роуз Голд! – Я стучу ладонью по двери.

Прижавшись к ней ухом, я слышу, что Адам начинает хныкать. Мою дочь не слышно. Я бегу в свою комнату, чтобы еще раз взглянуть в окно. Огонь успел разрастись. В панике я снова принимаюсь стучаться в спальню Роуз Голд, а потом, бросив эту затею, кидаюсь по коридору к выходу. Холодный ветер тут же начинает щипать мои босые ноги и голые руки. Я добегаю до боковой двери гаража. Распахнув ее, я включаю свет и начинаю искать огнетушитель. Заметив его в дальнем углу, я начинаю раскидывать хлам в стороны, чтобы добраться до него. Потом, схватив огнетушитель, мчусь обратно к подъездной дорожке.

Сенсорные датчики включают освещение во дворе. Теперь я вижу, что́ горит. Это наш мусорный бак. Я бросаюсь к нему и, пробегая по подъездной дорожке, замечаю, что на ней что-то нарисовано мелом. Розовые линии занимают все заасфальтированное пространство. Я обхожу изображение, пытаясь разгадать его значение. Наконец я понимаю: это череп с костями. Универсальный символ для обозначения яда.