Стефани Вробель – Милая Роуз Голд (страница 27)
– Роуз, – продолжил папа, – ты мне ничего не рассказывала о своих друзьях. Они все живут в Дэдвике?
«Все»?
– Ну, мою лучшую подругу зовут Алекс. Она учится в Чикаго, – ответила я. – Но в последнее время у нас что-то не ладится.
– Почему?
– Я не знаю. – Я вздохнула. В тот момент мне хотелось запомнить каждый сантиметр этого района: вот какой-то старик наклоняется за газетой, вот дети катаются на скейтбордах, вот догситтер пытается справиться с семью собаками одновременно. – Разошлись во взглядах по некоторым вопросам.
– И давно ты с ней знакома? – спросил папа.
– С детства. Она жила в Дэдвике со мной по соседству до того, как уехала в Чикаго.
– Похоже, у вас довольно крепкая дружба, раз вы столько лет общаетесь, – заметил он.
Я пожала плечами.
– Может, вам с ней нужно сесть и обо всем поговорить? Такие друзья – редкость.
Я кивнула:
– Хорошо, я попробую.
Кажется, папа остался доволен моим ответом. Я повернулась к отцу:
– Как думаешь, я понравилась Ким?
Он изобразил удивление:
– Конечно! С чего вдруг такие вопросы?
Это был мой шанс.
– Я… э-э… услышала, как вы с ней вчера разговаривали. Она не хочет, чтобы я ехала с вами летом. – Я уставилась на него, но он отвел взгляд.
– Роуз, – сказал папа, коснувшись моего плеча, – не принимай это близко к сердцу. Мы с тобой общаемся уже несколько месяцев и успели узнать друг друга, а моя семья познакомилась с тобой только вчера. Им еще нужно привыкнуть к тебе, но ты им понравилась. Я в этом уверен.
Я приподняла уголки губ:
– И они мне понравились.
Он так и не пригласил меня в поездку. Я поняла, что он не планирует этого делать. Все было прямо как с «Диснеем на льду». Когда мне было десять, я увидела в «Уолше» рекламный плакат «Диснея на льду». Я несколько недель уговаривала маму свозить меня на это шоу в Чикаго. «Я не буду вставать с инвалидного кресла, – обещала я. – Не стану надевать парик. Я сделаю все, что ты скажешь». Я представляла, как встречу Ариэль и как мне купят светящуюся волшебную палочку, как у Алекс. Может, я даже смогу поговорить с другими детьми.
И наконец мама сдалась. Мы выбрали день – десятое мая две тысячи четвертого года, и она купила билеты. По крайней мере, сказала, что купила. Я уже представляла, как сделаю подарок, чтобы отблагодарить ее. Я собиралась подарить ей брелок с миссис Поттс для ключей от машины.
Я целых шесть месяцев считала дни до поездки. А утром десятого мая, за час до того, как мы должны были выехать в Чикаго, меня начало тошнить. Рвота никак не прекращалась. Я хотела скрыть это от мамы, но она застала меня возле унитаза. «Мне так жаль, милая, – сказала она. – Съездим в другой раз». Но мы так и не съездили.
Мы с папой уже почти дошли до моего фургона, стоящего на подъездной дорожке к дому Гиллеспи. Я не могла упустить эту поездку. Нельзя было уезжать из Индианы, не получив обещания. Я отчаянно искала выход. Мне вспомнилось, как Ким посмотрела на меня с жалостью во время ужина. Это был единственный момент, когда папина жена действительно была на моей стороне. Может, как и всем остальным, семейству Гиллеспи больше нравилась прежняя я? «Не попытаешься – точно останешься ни с чем», – шепнул мне мамин голос.
Я замерла, и папа остановился.
– Дело в том, – сказала я, – что я больна.
Отец в недоумении склонил голову набок. Я глубоко вдохнула. Слова посыпались из меня с такой легкостью, будто я говорила правду.
– Меня уже несколько месяцев по ночам бросало то в жар, то в холод. Сначала я не придавала этому значения, но потом решила на всякий случай сходить к врачу. Он сказал сделать биопсию. У меня удалили подмышечный лимфоузел и отправили его в лабораторию. Два дня назад пришли результаты, и врач позвонил мне. У меня лимфома Ходжкина.
У меня на глазах выступили слезы. На мгновение я представила, что действительно больна. Я почти почувствовала жар, представила врача, который, поджав губы, сообщал мне ужасную новость.
Папа на мгновение замер, побелев как мел. Мне было ужасно неприятно врать ему.
– Это… это… Боже, как… ужасно. Роуз, мне так жаль.
Он обнял меня, и я даже задрожала – от облегчения. Так приятно было снова оказаться в объятиях родного человека.
– Какая стадия? – спросил он.
– Третья, – ответила я, крепче обнимая его.
Наконец мне пригодились мамины энциклопедические знания о болезнях. Однажды она убедила врача сделать мне биопсию, уверяя его, что у меня все симптомы лимфомы Ходжкина. Разумеется, результат оказался отрицательным.
– Через две недели у меня начинается химиотерапия, – сказала я, – но кто знает, поможет ли она? Вот почему я так хочу поехать с вами. Прости, я знаю, что не стоило напрашиваться, но я никогда никуда не ездила с семьей. В эти выходные я впервые выбралась за пределы штата. Я еще столько всего хочу сделать. Я так мало успела из-за того, что… Ну, ты знаешь.
Папа обнял меня еще крепче и погладил по голове. Я готова была простоять с ним вот так целую вечность.
– Я хочу хотя бы раз съездить в такую поездку, – прошептала я, заливаясь слезами. – Что, если я не?..
– Ш-ш, – произнес папа. – Все будет хорошо, договорились? Посмотри на меня. – Он заставил меня приподнять подбородок. – Мы справимся. Вместе.
Он начал покачиваться со мной, словно успокаивал ребенка. Я прикрыла глаза.
– Все нормально? – крикнула она.
Не просто нормально, Ким. Все замечательно.
11.
Пэтти
РОВНО В ЧЕТЫРЕ ЧАСА ужин ко Дню благодарения готов. Я ставлю последнее блюдо на кухонный стол и делаю шаг назад, чтобы полюбоваться своей работой. И пусть в волосах у меня кусочки батата, в голове все равно крутится слово «триумф».
В центре стола стоит запеченная индейка, а вокруг нее еще с полдюжины тарелок: фарш, картофельное пюре, засахаренный батат, запеченная брокколи, клюквенный соус и мускатная тыква. В холодильнике ждут своего часа шарлотка и шоколадно-сливочный пирог (последний – с ванильным кремом; воистину пища богов). Все это я приготовила сама, и даже ничего не подгорело. В кухне царит беспорядок, но с этим я разберусь потом. Я приготовила пир. И он – олицетворение моей любви к дочери.
Я поправляю льняные салфетки, которые купила в «Ти-Джей Максе», и зажигаю чайные свечи. Я так увлеклась готовкой, что на несколько часов даже забыла о печальном взгляде Тома и об аплодисментах негодующей толпы, которые раздались у меня за спиной, когда я вышла из «Уолша». После этого мне пришлось на автобусе ехать в магазин у черта на рогах, чтобы купить нам еду. Это унизительное происшествие крутилось у меня в голове всю неделю. Придется найти себе нового Тома, подружиться с какой-нибудь другой медсестрой в больнице. Когда я думаю, что больше никогда не смогу с ним поговорить, у меня подгибаются колени.
– Ужин готов! – говорю я, заглядывая в гостиную, где Роуз Голд поет Адаму детскую песенку.
Дочь приходит к столу, держа Адама на руках, целует его в обе щечки и кладет в люльку. Потом замечает приготовленное мною пиршество, и глаза у нее становятся просто огромными.
– Ты превзошла саму себя. – Она улыбается.
Я отмахиваюсь, хотя мы обе знаем, как много это для меня значит. До тюрьмы я почти ничего не готовила, мы ели в основном готовую еду, которую нужно было только разморозить. Роуз Голд все равно не могла удержать ничего в себе. Она тянется к картофельному пюре, но я ее останавливаю.
– Прежде чем мы начнем есть, – говорю я, – нужно сказать то, за что мы благодарны. Ты первая.
Ну да, я надеюсь получить свою порцию обожания. Роуз Голд задумывается на мгновение.
– Я благодарна за Адама. – Она широко улыбается. – Он изменит мою жизнь.
За Адама? Разве это Адам приготовил чудесный пир? Разве это Адам предложил помочь ей с деньгами? Он только и делает, что какает и орет по ночам. Чудо новой жизни уже не кажется чудом, когда оно чужое.
Я бросаю взгляд на малыша в люльке. Тот дергает ножками и смотрит на меня с ухмылкой, словно желая напомнить, какой он очаровательный, этот маленький лепрекон. Я сжимаю руку Роуз Голд:
– Уже изменил.
– Ну, а ты? – спрашивает она.
– Я благодарна за тебя. – Я встречаюсь с ней взглядом. – И за то, что у нас есть второй шанс.
Роуз Голд смотрит мне в глаза, а потом отворачивается. Ей явно неловко.
– Давай есть, – говорю я, нарушая неловкое молчание.
Мы обе наполняем тарелки едой, от нее еще идет пар. Я начинаю с индейки: боюсь, что это блюдо не удалось. Но птица получилась отличная, сочная, совсем не сухая. Я ем с такой скоростью, что почти не дышу. Весь день простояв у плиты, я ужасно проголодалась.
– У тебя ведь завтра выходной? – спрашиваю я, зачерпывая фарш вилкой.
Роуз Голд качает головой, ковыряясь ложкой в картофельном пюре.
– Черная пятница, я работаю сверхурочно. Нужно быть в магазине в шесть.