Стефани Перкинс – Лола и любовь со вкусом вишни (страница 47)

– С близнецами мы тоже хорошо пообщались, – осторожно добавляет Линдси. – Каллиопа, когда отдыхает, бывает очень забавной. Просто она живет в постоянном напряжении.

– Да. Некоторые так считают.

– Честно, Ло, мне кажется, она уже не та гордячка, какой была раньше. Она очень заботливая.

Я отвечаю пристальным взглядом:

– Ее брат учится в колледже. Думаю, он способен сам о себе позаботиться.

– Он теперь живет своим умом, как бы странно это ни звучало, – улыбается Линдси. – Ты ведь знаешь, что он никогда не обижал тебя намеренно. И если тебя нет рядом, он по сто раз о тебе спрашивает. И о Максе тоже. Ты ему нравишься. Всегда нравилась, помнишь?

Я прекращаю завивать кудри.

– Я вовсе не хочу, чтобы ты оторвала мне за это башку, – поспешно добавляет Линдси, – но совершенно ясно, что и тебе Крикет Белл тоже нравится.

У меня в горле появляется комок. Я сглатываю.

– И с чего ты так решила?

Подружка забирает у меня парогенератор:

– Поскольку любому мало-мальски наблюдательному человеку видно, что ты сходишь по нему с ума.

Я сажусь за обеденный стол и замечаю газету, подсунутую под мою салфетку для горячего. Дело рук Энди. Там статья о росте количества заболеваний, передающихся половым путем, среди подростков. Я выбрасываю газету в мусорную корзину. Неужели родители догадываются, что я занимаюсь сексом?

Я знаю, что у Макса было много девушек – до меня. Но он сдавал анализы. И он здоров. И все же эти призрачные женщины не дают мне покоя. Я представляю Макса в темных закоулках баров, в его апартаментах, в кроватях с гламурными женщинами, пьяными и развратными. Макс уверял, что реальность была куда менее восхитительной. И я почти ему верю.

Но сегодня ночью это не работает. У меня нет дежурства. «Амфетамин» дает концерт в «Горшочке с медом» – бурлеск-клубе, куда я не прохожу по возрасту. Я понимаю, что бурлеск – вид искусства, и все же чувствую себя не в своей тарелке. У меня такое чувство, будто я еще слишком маленькая. И я ненавижу Макса.

Но сегодня вечером меня мучает не только это.

Пятница. Приедет ли Крикет домой на выходные?

Слова Линдси крутятся у меня в голове всю неделю. Как такое вообще возможно? Думать о Крикете и при этом переживать из-за отношений с Максом? Я хочу, чтобы с ним все наладилось. Так было бы проще. Я не хочу усложнять все еще сильнее. И не хочу думать о Крикете.

За обедом Энди с Натаном обмениваются озабоченными взглядами.

– Что-то не так, Лола? – в конце концов спрашивает Энди. – Ты какая-то рассеянная.

Я наконец отрываю взгляд от окна гостиной, откуда чуть-чуть видно крыльцо Беллов:

– Да? Все нормально.

Родители недоверчиво переглядываются, когда Нора входит в комнату и садится за стол.

– Это была Хризантема Бин, ну такая, с лающим голосом. Она придет завтра рано утром, чтобы погадать перед покупкой своих еженедельных лотерейных билетиков.

Натан вздрагивает, берет мельничку для специй и сыпет на пирог много перца. И еще. И еще.

Энди ерзает на стуле. Он всегда недоволен, когда Натан портит его еду бешеным количеством перца.

– Иисусе! Прекрати это, слышишь! – говорит Нора брату. – Ты доведешь его до инсульта. И МЕНЯ доведешь до инсульта.

– И хорошо, – резко отвечает Натан. Хотя я вижу, что собственные слова причиняют ему боль.

У нас не было ни единого спокойного приема пищи с тех пор, как она и ее клиенты, которые не собираются тратить собственные скудные средства ни на гадания, ни на покупку лотерейных билетов, заявились в наш дом. Я отворачиваюсь как раз в тот момент, когда долговязый человек взбегает по ступенькам соседнего дома. И сажусь с такой поспешностью, что все тут же замолкают, чтобы посмотреть, что случилось. Крикет роется в карманах в поисках ключа. Сегодня его брюки еще более облегающие, чем обычно. И в этот момент я внезапно осознаю свои подлинные чувства.

Похоть!

Крикет вставляет ключ в замочную скважину, и в этот момент дверь открывается. Каллиопа приглашает его войти. Я плюхаюсь обратно на стул. А ведь я даже не заметила, как привстала. Энди откашливается.

– Крикет хорошо выглядит.

Мое лицо вспыхивает.

– Интересно, у него есть девушка? – спрашивает он. – Не знаешь?

– Нет, – бубню я.

Натан смеется:

– Помню, как вы двое якобы случайно встречались во время прогулок.

Энди бросает на него короткий выразительный взгляд, и Натан замолкает. Нора ухмыляется. Это правда, наша внезапная влюбленность была видна невооруженным глазом. Фантастика!

Я встаю:

– Пойду наверх. Надо делать уроки.

– Ночью в пятницу? – спрашивает Энди.

А Натан добавляет:

– Сначала вымой посуду.

Я отношу свои тарелки в раковину. Интересно, Крикет обедает с семьей или в своей комнате? Я тру тарелки с такой силой, что умудряюсь оцарапаться. И еле слышно ругаюсь.

– Ты в порядке? – спрашивают все трое одновременно.

– Оцарапалась. Правда, не сильно.

– Осторожней, – предупреждает Натан.

Родителям великолепно удаются замечания по поводу очевидных вещей. И все же я замедляю темп и заканчиваю без всяких инцидентов. Посудомоечная машина начинает гудеть, когда я взбегаю по лестнице и врываюсь в свою комнату. Мои плечи вздрагивают. В комнате Крикета темно.

Успокойся, это всего лишь Крикет!

Я решаю заняться складочками на платье Марии-Антуанетты. Проходит двадцать минут. Тридцать, сорок, пятьдесят, шестьдесят…

Что он делает?

Свет на первом этаже в доме Беллов горит. Насколько я знаю, это означает, что вся семья смотрит по телевизору восьмичасовое… нечто. Как-то так. Я не могу сконцентрироваться и потому злюсь. А еще потому, что Крикет сейчас не здесь, и потому, что меня это волнует. Я стираю макияж, снимаю контактные линзы, надеваю пижаму, аккуратно задергиваю занавески и падаю в кровать.

Часы показывают 9:37. Группа Макса еще даже не начала выступление.

А ведь я думала, что большим лузером чувствовать себя просто невозможно.

Я ворочаюсь в кровати, представляя себе разные картинки: Крикет, Макс, танцовщицы бурлеска, восседающие на барных стульях. В конце концов я забываюсь беспокойным сном и вдруг слышу сквозь дрему тихое «дзынь» со стороны окна. Глаза тут же открываются. Может, показалось?

И снова «дзынь» по стеклу.

Я вылезаю из кровати и открываю занавески. На подоконнике, свесив ноги на улицу, сидит Крикет Белл. В одной руке у него что-то маленькое, а вторая уже занесена для замаха. Я открываю окно, и тысячи эмоций, скрывавшихся внутри, разом вырываются наружу при виде Крикета.

Мне нравится Крикет. И нравится это ощущение.

Снова.

Парень опускает руку:

– У меня не было камешков.

Сердце подскакивает к горлу. Я сглатываю.

– И чем же ты бросался? – Я щурюсь, но все равно не могу разглядеть.

– Надень очки и посмотри.

Как только я возвращаюсь к окну, Крикет поднимает руку повыше. Он улыбается.