Стефани Перкинс – Лола и любовь со вкусом вишни (страница 14)

А вот и очередной извращенец. Грегори Фигсон и его мускулистый друг здороваются ударом кулаков. На мне длинный черный парик с прямой челкой, белое платье, сшитое из простыни, крупная позолоченная бижутерия и, конечно, подведенные сурьмой глаза, как у древних египтянок.

– Нет, – невозмутимо отвечаю я.

Грегори хватает себя за грудки обеими руками.

– Классные пирамиды, – хохочет он, не прекращая выделываться.

– Только я подумала, что более отвратительным, чем обычно, он быть уже не сможет. – Я смотрю на Линдси и откладываю вегетарианский бургер в сторону: аппетит пропал.

– Вот и еще одна причина подождать, – улыбается Линдси. – Мальчики-старшеклассники просто идиоты.

– Вот поэтому я встречаюсь не со старшеклассниками, а с мужчинами, – парирую я.

Линдси округляет глаза. Основная причина, по которой она хочет подождать, заключается в том, что отношения, как ей кажется, могут помешать ее расписанию. Расписание – это ее собственный термин. Подружка считает, что парни будут отвлекать ее от учебы, поэтому не хочет ни с кем встречаться до тех пор, пока не окончит школу. Я уважаю ее выбор, хотя скорее предпочла бы выйти на улицу в трениках, чем бросить своего бойфренда.

Или отказаться от своего первого Зимнего бала. Туда пускают исключительно старшеклассников, и до бала еще несколько месяцев, но я уже вся в предвкушении от своего появления на празднике в платье в стиле Марии-Антуанетты. Я даже начала подбирать для него материалы. Мерцающий шелк Дюпиони и хрустящая тафта. Гладкие сатиновые ленты. Мягкие страусиные перья и витиеватая, украшенная камнями бижутерия. Никогда еще я не бралась за настолько сложный, настолько масштабный проект. И впереди у меня целая осень, чтобы творить.

Я решаю взяться за работу, как только доберусь до дому. Сегодня пятница, и в кои-то веки у меня нет дел. «Амфетамин» дает концерт в клубе, куда не пускают лиц младше двадцати одного года. А я не позволила Максу провести меня тайно.

Из материалов, почерпнутых в Интернете, я поняла, с чего нужно приниматься за дело.

Я уже накупила тонну тканей для платья, но любой костюм начинается с его каркаса. Поэтому, сняв мерки для платья, я стала накладывать их на корсет на косточках (название корсета XVIII века) и гигантские кринолины (овальной формы юбки на обручах, которые носили Мария-Антуанетта и ее придворные дамы).

Часами я искала инструкции по изготовлению исторически верных кринолинов и не нашла ничего. Тогда я решила сделать нижнюю юбку на хула-хупе, но потом отказалась от этой мысли. Мне необходимо было продолжить свои исследования в библиотеке. Изыскания в области корсетов оказались более успешными. Обилие материалов на эту тему поражало воображение, я распечатала несколько страниц из книг, сняла мерки и взялась за создание образца.

Я шью уже три года, и делаю это весьма прилично. Начинала, конечно, с малого, с того, что под силу любому – подшивка одежды, юбки а-силуэта, наволочки для подушек, – но быстро перешла к более серьезным вещам, и каждая следующая оказывалась сложнее предыдущей. Простыми вещами заниматься неинтересно.

Интересно создавать нечто необычное.

Я растворяюсь в процессе шитья, мне нравится рисовать образцы одежды на бумаге, сочетать их друг с другом, перемещать, снова сочетать. Люди, не имеющие отношения к шитью, понятия не имеют, сколько проблем приходится решать в процессе производства одежды, а новички зачастую разочаровываются в этом деле. Но мне нравится решать сложные задачи. Если смотреть на любое платье как на целостную вещь, задача кажется чересчур сложной. Никому, кажется, не по силам создать нечто подобное. Но, разделенный на отдельные составные части, любой туалет превращается в нечто, с чем я вполне могу справиться.

Когда комната наконец погружается в темноту, неведомая сила заставляет меня подняться с пола и включить гирлянду. Я потягиваюсь, разминая затекшие мышцы, и заглядываю в окно.

Интересно, приедет ли Крикет домой на эти выходные?

От этой мысли я начинаю нервничать. Понятия не имею, зачем парень расспрашивал обо мне Энди и Сент-Клэра. Есть лишь три варианта, один невероятней другого. Возможно, Крикет так и не завел друзей в школе и решил вновь обрести в моем лице верного друга. Ведь он приезжает домой на выходные уже две недели подряд. А значит, в Беркли его никто особенно не держит. А может, он испытывает чувство вины по поводу того, как закончились когда-то наши отношения, и пытается это компенсировать. Очистить совесть, так сказать.

Или, возможно, я ему нравлюсь. По-своему.

Мне так хорошо, так радостно жилось до возвращения Крикета, без всех этих головоломок. Лучше бы он не обращал на меня никакого внимания. С Каллиопой мы по-прежнему не общаемся, так с какой стати я должна общаться с Крикетом? Я подхожу к окну и с удивлением обнаруживаю на его окне полосатые занавески.

А потом в его комнате зажигается свет.

Я задергиваю шторы. Прислоняюсь к стене и чувствую, как колотится сердце. Сквозь щель между шторами виднеется силуэт. Это однозначно Крикет Белл, и он бросает на пол две сумки – почтальонскую сумку на ремне и рюкзак. Потом направляется к окну, и меня охватывает ужас. А вдруг он окликнет меня по имени?

Крикет отдергивает занавески, и вокруг тут же становится светлее. Из бледной тени Крикет Белл превратился в человека из плоти и крови. Я отступаю еще дальше. Парень вдруг резко замирает на месте. В комнате появляется еще одна фигура. До меня доносится тихий девичий голос. Каллиопа!

Я не могу прятаться вечно. Занавески на моем окне толстые, им можно доверять. Глубоко вздохнув, я возвращаюсь к своему шитью – и тут же делаю дырку на образце. У меня вырывается проклятие. Из соседнего дома доносится смех, и на одну жуткую секунду меня охватывает чувство, что они заметили мое неловкое движение. Но это всего лишь приступы паранойи. Их смех не имеет ко мне никакого отношения. Как же бесит, что они до сих пор имеют на меня столь сильное влияние.

Я знаю, что мне нужно делать. Звоню Максу, и он тут же поднимает трубку:

– Эй!

– Привет! Как проходит вечер? Когда ваш выход? – В клубе грохочет музыка, и я не слышу ответ. – Что?

Слышно какое-то неразборчивое бурчание.

– После одиннадцати, – наконец доносится до меня.

– А… понятно. – Мне нечего добавить. – Я по тебе скучаю.

Опять бурчание, бурчание, бурчание, бурчание…

– Что? Извини, тебя не слышно!

Бурчание, бурчание… Неудачное время! Бурчание…

По-моему, Макс говорит мне, что ему нужно идти.

– Ладно! Увидимся завтра! Пока!

Щелчок на другом конце трубки, и Макс пропадает. Лучше бы я ему написала. Но только не сейчас – не хочу его отвлекать. Он не любит болтать перед концертом.

Звонок больше разволновал меня, чем успокоил. Смех возле соседской двери звучит снова, и мне хочется запустить своими рабочими ножницами в окно Крикета, заставить близнецов заткнуться. Но я сопротивляюсь искушению. Звонит телефон, и я жадно хватаю трубку:

– Макс!

– Мне нужно, чтобы ты попросила Натана забрать меня.

Это не Макс.

– Где ты? – Я уже бегу вниз по лестнице. Натан уже почти спит перед телевизором, глаза его полузакрыты. Они с Райской Бетси вместе смотрят «Дорожное шоу». – Почему бы тебе не сказать ему об этом самой?

– Потому что он описается от злости, а я не хочу сейчас разбираться с зассанцами, – измученным, раздраженным голосом сообщает она.

Я останавливаюсь как вкопанная:

– Только не снова!

– Владелец дома сменил замки, и мне пришлось взломать квартиру. Мою собственную квартиру! Они назвали это инцидентом.

– Инцидентом? – спрашиваю я, и Натан тут же открывает глаза. Не дожидаясь ответа, я с отвращением протягиваю ему трубку: – Нора хочет, чтобы ты забрал ее под залог.

Натан, выругавшись, хватает трубку:

– Где ты? Что случилось?

Он вытягивает из своей сестрицы ответы, одновременно надевая туфли и нащупывая ключи от машины.

– Я возьму твой телефон, ладно? – бросает отец на ходу. – Скажи Энди, куда я поехал. – И выходит за дверь.

Моя мать уже не первый раз звонит нам из отделения полиции. У Норы большой тюремный стаж, ее вечно сажают за какие-нибудь глупости вроде воровства замороженной лазаньи или отказа уплатить штраф Городскому транспортному управлению. Когда я была маленькой, причины были посерьезнее: пьянство в общественном месте или нарушение общественного порядка. И поверьте, в этом городе, чтобы человека загребли в полицию, он должен быть пьян в стельку или вести себя как отморозок.

Энди воспринимает новости совершенно спокойно. Всем нам нелегко общаться с Норой, но Энди, наверное, тяжелее всего. Ему она не мать и не сестра. И я уверена, в глубине души он мечтает от нее отделаться. Как и я.

Когда я была маленькой, близнецы Беллы как-то спросили, почему у меня нет мамы. Я сказала, что она была пакистанской принцессой – про принцессу я услышала по телевизору – и отдала меня родителям, потому что ее муж, принц ада, убьет нас, если узнает о моем существовании.

– Так ты принцесса? – спросила Каллиопа.

– Нет. – Я покачала головой. – Моя мама принцесса.

– Значит, ты тоже принцесса, – благоговейно произнес Крикет.

Каллиопа недоверчиво сощурилась:

– Она не принцесса. Нет никаких принцев ада и пакистанских принцесс.

– Они есть! – закричала я громко. – И я есть!

И все же я прекрасно помню, как кровь прилила к моим щекам при следующей встрече с Беллами. Они пришли в полдень, и я сразу поняла, что попалась.