Стефани Перкинс – Айла и счастливый финал (страница 28)

– Мошенник, – говорю я притворно строго, будучи не в силах сдержать улыбку. – Что будешь рисовать?

– Мне это нравится, – хмыкает он. – Ты спрашиваешь, не что я «хочу» нарисовать, а что «буду».

– Я доверяю тебе, если ты об этом. – Я достаю из чемодана вязаный плед. – Хотя не должна бы. Расхититель искусства.

– Большое спасибо, но я всего лишь стащил краску. Искусство полностью мое. – Джош помогает мне расстелить плед, а затем подворачивает его по периметру, чтобы осталось больше свободного места. – Мне нужно пространство, чтобы работать.

Я радостно пожимаю плечами. Сегодня солнечно, наверное, это последний теплый день в этом году, поэтому я наношу жирным слоем солнцезащитный крем. Затем скидываю босоножки и шевелю пальцами ног.

Джош нарочито внимательно изучает бетонную стену.

– Куда пойдем, когда станет холодно? – спрашивает он наконец.

– Я прихожу сюда до середины ноября. И знаешь, некоторые зимние дни не такие уж холодные. Но мы с Куртом обычно тусовались в общежитии, а иногда в библиотеке.

Джош смотрит на меня. Его взгляд такой сексуальный, что сердце пропускает удар.

– Но куда пойдем мы? – не отступает он.

– Неважно, – отвечаю я. – Главное, мы будем вместе.

– Я хочу показать тебе свои любимые картины, – предлагает Джошуа. – Например, автопортрет Ван Гога в д’Орсе. А еще мне всегда нравился Ван Дейк в Лувре, «Портрет Карла I на охоте». Даже не знаю, почему мне так нравится этот портрет. Может, ты мне скажешь.

Я закрываю глаза и наслаждаюсь тем, как солнце ласкает веки.

– Я бы хотела отвести тебя в ресторан в мечети, – предлагаю я. – Возьмем себе мятный чай и медовые десерты.

– Покатаемся на колесе обозрения на площади Согласия, – подхватывает Джош.

– А затем прогуляемся по Тюильри и выпьем vinchaud[31], чтобы согреться.

– Пройдемся по блошиному рынку на Монмартре, – продолжает он. – Купим ржавые велосипеды и разбитые зеркала.

– Доедем на métro[32]до самых дальних станций – просто чтобы увидеть, чем оканчивается каждая линия.

– Вот это я называю идеальными днями, – говорит Джош, стоя лицом к стене.

Я открываю глаза. Он опускает маленькую кисточку в краску и замирает. А затем… оживает.

Его замысел быстро становится понятен. Он рисует на внутренней стене ограждения крыши. Начинает с наброска, с контура, и по кругу заполняет все свободное пространство. Нетрудно догадаться, что это будет.

Я улыбаюсь и позволяю ему работать в тишине.

Джош берет кисть побольше и делает более выразительные мазки. На облезшей белой краске, покрывающей стену, появляются большие зеленые листья и толстые зеленые ветки. Я погружаюсь в книгу о поисках древнего, затерянного в лесах Амазонки города, изредка поднимая голову, чтобы понаблюдать за созданием дерева. Но когда Джош наносит очередные мазки, между листьями проступают неожиданные очертания. Любимый дорисовывает окружающую панораму. Здания невероятно реалистичны, но некоторые получились более округлыми, а некоторые более квадратными, чем они есть на самом деле.

Тут заявляется Жак и трется о ногу Джошуа.

Когда Джош этого не замечает – что происходит впервые, ведь он обожает Жака, – кот недовольно фырчит и идет ко мне. Я кормлю его утиными желудочками из салата, что ела на обед, и Жак разрешает погладить себя, а потом куда-то стремительно исчезает.

Солнце пригревает все сильнее. Джош снимает футболку. Он настолько погружен в работу, что забыл о моем присутствии. И теперь он сам подобен произведению искусства. Он высок, строен и мускулист, линии его спины, плеч и рук необычайно красивы. На правой лопатке у Джошуа небольшая родинка, а на пояснице – блеклый шрам. Череп и скрещенные кости на руке идут ему сейчас, как никогда.

А… верхняя часть бедер. Пояс джинсов так и норовит съехать вниз, и это вновь и вновь привлекает мой взгляд.

Господи!

Джош вынимает из рюкзака вторую банку краски. И после нескольких минут на фоне Парижа появляется кое-что неожиданное. Ввысь взлетают небоскребы, над реками протянулись подвесные мосты. Тот тут, то там я замечаю статуи львов. А затем Джошуа рисует фламандское здание под черепичной крышей, чей фасад украшают вьющиеся розы, а рядом с ним – темно-коричневый дом с ящиками для цветов под окнами, увитыми плющом, и американским флагом на крыше. Уверена, это его дом.

Я ошибалась. Джош не просто превратил это место в настоящий домик на дереве. Он превратил его в домик на дереве с видом на весь мир. Наш мир. Париж и Нью-Йорк.

Он делает последние штрихи – дорисовывая птичек между веток дерева. Некоторые выглядят совсем как настоящие. Другие настолько причудливы, что, наверное, существуют лишь в его воображении. На весь рисунок уходит часов шесть.

Вышедший из транса Джош выглядит растерянным. Он поворачивается ко мне. А я по непонятной причине начинаю плакать. Любимый продолжает смотреть на меня, но его лицо застывает, а я продолжаю рыдать, и по моим щекам катятся невероятно большие слезы. Он склоняет голову, не отводя взгляда, а затем опускается на плед. Его глаза распахнуты, и в них плещется страх.

– Это… это так красиво, – шепчу я в восторге.

Джошуа расслабляется и начинает так сильно смеяться, что падает на спину. Его покрытые краской руки сжимают плед, а тело сотрясается от безудержного хохота.

– Не смешно, – бормочу я.

Я промакиваю лицо пледом, он же только сильнее заливается смехом.

– Теперь мне придется постирать этот плед. – Я показываю на пятна краски.

Джош медленно успокаивается. Он улыбается мне – блаженной, божественной улыбкой – и разводит в стороны свои длинные руки. Я прижимаюсь к его плечу, заляпанному зеленой краской, и он крепко меня обнимает. Я прижимаюсь ухом к обнаженной груди Джошуа, слушая, как его сердце колотится в груди, провожу руками по его телу, и он закрывает глаза. Я нежно целую его грудь. Он же приподнимает мое лицо и сцеловывает слезы.

– Спасибо, – говорит он. – Это была самая лучшая реакция. Спасибо за все.

Глава 14

Слова Джошуа разбивают мне сердце на кучу крошечных, хрупких осколков.

– Ты едешь домой? – неверяще шепчу я. – Почему ты не сказал, что это может случиться?

Прошла неделя с тех пор, как мы с Джошуа превратили «Домик на дереве» в наше убежище. Но сегодня слишком холодно для прогулок, поэтому мы лежим на моей кровати. Эта новость его тоже не обрадовала.

– Не знаю, – говорит он, откинув телефон в сторону. – Наверное, надеялся, что они каким-то образом… забудут про меня.

– Твои родители не забудут про тебя, это же очевидно, – начинаю я кипятиться.

– Ты бы удивилась, узнав, сколько времени мы потратили на разговоры с тех пор, как я приехал в школу, – вздыхает Джош. – Минут двадцать, если не меньше. И большую часть из этого времени мы проговорили сегодня.

Я вздыхаю в ответ:

– С днем рождения.

Родители Джошуа выбрали сегодняшний день, чтобы сообщить ему, что всю неделю выборов он проведет дома. Они хотят привлечь внимание прессы: восемнадцатилетний парень впервые проголосует за своего отца. А значит, Джошуа ждут съемка на избирательном участке, интервью после выборов и прочие сомнительные радости. У меня же день рождения только в конце июня. И значит, я не смогу участвовать в этом голосовании.

– Это так мерзко, – возмущается он. – Родители тащат меня в свой мир подлости и хотят, чтобы я подлизывался к репортерам.

– Голосовать за своего отца не подлость, – пытаюсь я возразить.

– Зато все остальное подлость, – не сдается Джош.

– Согласна, – вздыхаю я.

Но самое ужасное, что время его отлета совпадает со временем окончания наказания, когда мы могли бы посвящать друг другу каждую минуту.

– Но, – продолжаю я, – у нас хотя бы есть торт.

– Торт? – Глаза Джошуа загораются надеждой.

Я улыбаюсь и сползаю с кровати.

– Ты уже и так много сделала, – протестует Джош, хотя сразу понятно, что он не против. – Крем-брюле… Подарки…

– Только одна из подаренных вещей считалась подарком, – смеюсь я.

– Но они обе мне нравятся, – возражает Джош.

После ланча я вручила ему кривоватую лису из папье-маше, которую сделала сама. К ее заднице я приклеила фиолетовые карандаши. Другой подарок уже был настоящим – оригинальная картина одного из любимых художников-аниматоров Джошуа. Я заказала ее сразу после того, как мы начали встречаться и Джош упомянул, что его день рождения приходится на двадцать четвертое октября. Я переживала, что слегка переборщила, но, кажется, любимый искренне обрадовался обоим подаркам.

Я подхожу к мини-холодильнику и тут… что-то останавливает меня. Тишина. Я выглядываю в коридор. Там пусто. Дверь Нейта закрыта. Никого не видно. Меня накрывает волной безумия. Или, возможно, это отчаяние, вызванное надвигающейся разлукой. Моя рука застывает на ручке двери… А потом я принимаю решение и закрываю дверь.

Джош сглатывает. До этого мы старательно придерживались правил.

– Ты уверена? – говорит он, и голос его звучит глухо.

– Несомненно, – шепчу я.