Стефани Фу – Что знают мои кости. Когда небо падает на тебя, сделай из него одеяло (страница 23)

А я ощущала этот пустой покой и отвечала:

– Да, я знаю.

– Точно знаете? – спрашивали они.

Они заставляли меня повторять это, сидеть на их кушетках и неловко твердить:

– Насилие, которому я подвергалась, – не моя вина.

А когда я умолкала, они с надеждой спрашивали:

– И как вы теперь себя чувствуете?

– Наверное, хорошо? – отвечала я. – Да, это верно. Это не моя вина.

Но когда я это говорила, в душе моей царила пустота. Голос и тело читали факты по бумажке.

Реальная жизнь – это не «Умница Уилл Хантинг». Сам Робин Уильямс мог посмотреть мне в глаза и закричать или прошептать «это не твоя вина» десять, двадцать или двести раз, но я не упала бы в его объятия, рыдая над потерянной юностью. Я бы просто посмотрела на него и сказала:

– Да, конечно, я знаю.

Но это было нечто другое. Эти маленькие вибраторы превратились в электронного Робина Уильямса. Я не просто сумела логически понять груз моего насилия. Я почувствовала его, словно лезвие вонзилось мне в плоть, словно у меня выскочила кость. Словно любовник ошарашил меня словами о том, что у нас ничего не получится. Это было резко, неожиданно и пугающе. Наконец‑то я абсолютно отчетливо почувствовала ужас того, что произошло со мной, – возможно, впервые в жизни. Почувствовала, как это ужасно, что мне пришлось заставлять родителей чувствовать себя любимыми в таком юном возрасте. Я почувствовала, какой смелой была, выдерживая эту пытку день за днем на протяжении многих лет. И ведь мучили меня те, кому я доверяла больше всех в мире! Я почувствовала любовь к этому ребенку! И восхищалась им – а ведь никогда прежде ничего подобного не испытывала.

Между знанием и пониманием есть разница. Я знала, что все это была не моя вина. ДПДГ открыла врата в новую реальность, открыла путь к пониманию. Механическое запоминание и истинное понимание. Гипотеза и вера. Молитва и вера. Теперь все стало очевидным – как может существовать любовь без веры?

В тот день я узнала две важные вещи. Во-первых: если рана не болит, это не означает, что она зажила. Если что‑то выглядит и ощущается хорошо, значит, это хорошо, верно? Я долгие годы усердно шпаклевала зияющие структурные дыры и ровно разглаживала белую штукатурку.

Во-вторых, мне стало ясно: родители меня не любили.

Нет, я, конечно, это подозревала. Ведь меня бросили еще ребенком. Но я всегда искала тому причины и оправдания. И вот впервые в жизни я поняла правду: они не могли меня любить и никогда не любили. Они слишком сильно ненавидели себя, чтобы любить меня. Скорбь делала их слишком эгоистичными, чтобы любить меня. Меня не любили не из-за меня самой или моих поступков. Все дело было в родителях.

Я попробовала эту идею на вкус.

– Родители не любили меня, – прошептала я и повторила громче: – Родители не любили меня.

Трагическая фраза. Словно выстрел в живот. Но в этом был смысл и покой. Это случилось. Это так. И это нормально. Есть люди, которые меня любят. Обо мне позаботятся. И я сильная. Все будет хорошо. Черт побери! Все так!

Я подошла к входной двери, даже не понимая, как добралась домой. Всю дорогу я твердила: «Родители не любили меня, и это нормально».

Может быть, я исцелилась. Может, все действительно так просто.

Глава 18

Целых пять дней я была счастлива. Нормальна. Когда Джоуи в ответ на мои слова отделывался короткими междометиями, я понимала, что он занят, и отправлялась болтать с кошкой. Когда я сделала ошибку в проекте на фрилансе и редактор указал мне на это, я все исправила, и мы стали работать дальше. Я преисполнилась осторожного оптимизма. В книгах писали, что на реальное исцеление от комплексного ПТСР уходит от трех до пяти лет, но я всегда была особенной. Может быть, я сумею исцелиться за три месяца.

Пятым днем стала суббота. На эти выходные пришлась наша годовщина, но Джоуи был слишком занят работой, чтобы что‑то организовывать. Он только начал преподавать математику в средней школе – гераклов труд, как оказалось! – и постоянно был озабочен и думал только о работе. Конечно, он расстроился, что не может в такой день уделить мне время, но предложил мне встретиться с моей лучшей школьной подругой, Кэти, а праздник отложить на потом.

Кэти по-прежнему жила в Калифорнии, но как раз в это время на несколько дней приехала в командировку в Нью-Йорк. Мы еще не виделись, потому что она тоже была слишком занята и очень уставала. В субботу она была готова встретиться – но пригласила и других друзей, с которыми я не была знакома.

– Мы собираемся поесть китайский суп, – сказала Кэти. – Джаред говорит, что знает все лучшие места!

– Джаред китаец? – спросила я.

– Нет, он белый.

– И ты думаешь, что белый парень знает лучшие китайские места?!

Кэти дипломатично пожала плечами и ничего не ответила.

Когда я приехала на Рузвельт-авеню, Кэти с приятельницами вспоминали грандиозные гамбургеры из своего прошлого, и я поняла, что это было их прошлое. У них было столько общего. Я никогда не бывала ни в одном из ресторанов, о которых они говорили, так что и сказать ничего не могла. Джаред заявил, что знает отличную закусочную, где подают потрясающий бараний бульон, и нам обязательно нужно это попробовать.

– А я знаю отличное местечко на фуд-корте, где подают потрясающе вонючее и вкусное жаркое с морепродуктами – я нигде не пробовала ничего подобного, – добавила я, но никто не обратил на меня внимания, и я заткнулась.

Самым плохим оказалось то, что Джаред действительно знал все хорошие места. Я-то бывала только в Nan Xiang Xiao Long Bao, а он знал о Joe’s Standard и Shanghai You Garden и еще об отличном месте, где подавали восхитительные яичные тарты, а бараний бульон в предложенной им забегаловке оказался просто превосходным. Но вкусная еда не улучшила мне настроения. С каждой минутой я раздражалась все больше и больше.

Когда все отправились за вторым десертом, я сказала, что объелась пельменями и поеду домой. На вопрос Джоуи, как все прошло, я ответила, что все было отлично, но я слишком устала, чтобы рассказывать. Я выбрала на Netflix самое дурацкое кино, и, хотя была абсолютно сыта, доела лапшу с бараниной, а Джоуи, сидя рядом со мной на диване, составлял план урока.

В шестой день, воскресенье, я проснулась не в духе. Мне не хотелось, чтобы плохое настроение испортило весь день, и я отправилась в спортивный зал. Упражнения на растяжку и приседания подействовали, но полностью избавиться от раздражения так и не удалось. Что ж, попробуем что‑то другое. Я отправилась в уличное кафе по соседству и заказала круассан и пиво. Так здорово было сидеть на солнышке, слушая пение птиц. Я изо всех сил пыталась жить настоящим, впитывать максимальную позитивную стимуляцию. Но от пива меня потянуло в сон, как недовольного кота, которому не дали выспаться вволю. В конце концов, я отправилась домой, рухнула в постель и разрыдалась. Больше всего меня тревожило непонимание – я не понимала, в чем дело. Все было хорошо. Ничего плохого. И все же я чувствовала, как злость буквально бурлит во мне – все так сплелось и перепуталось, что мне никак не удавалось уловить ниточку главной причины. Я попробовала дыхательную гимнастику. Попробовала считать все красное. Потом погрузилась в себя. В глубине души я нащупала ниточку обиды, глубинное убеждение, что до меня никому нет дела. Ага. После десяти минут глубокого дыхания и раздумий я решила что злюсь, потому что Кэти не нашла времени лично для меня.

Точно! Разве лучшие подруги не выкраивают место для дружеских посиделок вдвоем, когда приезжают в другой город? Но, честно говоря, это не расстроило бы меня так сильно, если бы и Джоуи не предложил отложить празднование нашей годовщины. Если бы он действительно любил меня, в эти выходные мы прекрасно провели бы время – без его дурацкой работы.

Я продолжала лелеять злобу. Теперь я злилась на себя за то, что раздражаюсь из-за таких глупостей. Все это моя вина. Кэти – открытый и щедрый человек. Она имела полное право пригласить своих замечательных друзей, а я повела себя в присутствии незнакомых людей как настоящая зараза. Зачем я принялась критиковать прекрасный выбор Джареда? И разве Джоуи не говорит мне о своей любви каждый день? Какой еще любви мне надо?

Я остановилась и горько рассмеялась. Похоже ДПДГ меня вовсе не исцелила, верно? Весь последний сеанс я пыталась поверить, что меня любят, но все равно терзаюсь приступами стыда и сожалений, валяясь на диване, как раздавленная морская звезда.

И все же. В тоске и мраке забрезжила легкая искра сознания: разве не смешно, что мне потребовалось целых шестнадцать часов, чтобы понять, что я зла, и еще четыре на выяснение причин? Почему я не разобралась со всем сразу же? Неужели я не могла потратить меньше времени и сил на все это, если уже поняла свои чувства? Я могла бы еще прошлым вечером сказать Джоуи о своем раздражении. Могла бы позволить ему утешить меня. Мы могли бы поговорить обо всем или придумать, как отпраздновать нашу годовщину. Если бы я сказала о своих чувствах раньше, то могла бы получить столь желанное внимание. Но я предпочла погрузиться в пустое, сухое, нормальное чувство. В то самое, что я испытывала, когда говорила о ножах, приставленных к моему горлу. Такое чувство испытываешь, когда нужно перестать плакать, поднять коврик и закончить уборку в ванной комнате, засыпанной стиральным порошком. Молчаливое, беззвучное ощущение.