Стефан Толти – Черная рука (страница 4)

И тогда Джо окончательно присоединился к тысячам итальянских мальчишек, заполонивших улицы в качестве чистильщиков обуви. К ребятам, многие из которых сами не носили обуви даже в морозные нью-йоркские зимы, наперебой кричавшим прохожим: «Хотите начистить ботинки?»[48] Получив согласие, Петрозино привычно бросал на мостовую старый кусок ковра, чтобы не повредить колени, брал щетку из своего ящика и начинал счищать грязь с грубых башмаков работяг или со шнурованных по щиколотку ботинок толпившихся вокруг полицейского управления адвокатов и журналистов, а затем наводил блеск с помощью ткани.

Чистильщики сапог, зарабатывающие до двадцати пяти центов в день, располагались у самого подножия социально-экономической лестницы Манхэттена 1870-х годов. Эта работа познакомила молодого итальянца с наиболее неприглядной стороной нью-йоркской капиталистической действительности, то есть с Таммани-холлом[49]. При правивших городом ирландских политиках итальянские чистильщики сапог были вынуждены не только отстегивать наличные за привилегию работать в определенных местах, но и в качестве бонуса бесплатно чистили обувь полицейских[50]. Любой рискнувший взбунтоваться против сложившегося порядка мог накликать визит к себе домой какого-нибудь отбитого на всю голову сына Голуэя[51].

У Петрозино имелись веские причины проявлять напористость: портняжный бизнес его отца потерпел полный крах, в то время как третий трудоспособный мужчина в семье – младший сын по имени Винченцо – вырос полнейшим ничтожеством. «Он был безответственным, – рассказывал Винсент Петрозино, внучатый племянник Джо и Винченцо. – Менял одну профессию за другой. Так и не нашел себя в Америке»[52]. Честно говоря, всей семье Джо недоставало его жгучих амбиций: все они, по словам внучатого племянника Винсента, были «кучкой бездельников», которые очень быстро сели на шею подростку, и даже их выживание стало зависеть от его заработка. Отец Джо, Просперо, мечтал лишь о том, чтобы вернуться в Италию, купить участок земли и дожить последние годы среди цитрусовых рощ Кампании. Но его старший сын был не таков. «Он был сосредоточен, деятелен и полон решимости добиться успеха в Нью-Йорке»[53], – вспоминал его друг Энтони Маррия.

Наряду с решимостью и грубой силой, Джо уже подростком начал проявлять признаки того, что итальянцы называют словом pazienza. Если переводить буквально – «терпение», однако в культуре Южной Италии этот термин имеет особый оттенок: держать все самые сокровенные чувства при себе, ожидая подходящего момента для их высвобождения. Pazienza являлась частью мужского кодекса поведения в Медзоджорно, защитой от угнетения и нищеты. «Pazienza не подразумевает подавление жизненных сил, – пишет Ричард Гамбино[54]. – Кодекс сдержанности, терпения, ожидания момента, тщательного планирования последующих решительных пылких действий важен для выживания… в то время как импульсивное, плохо контролируемое поведение приводит к катастрофе»[55]. Одно из проявлений pazienza – оставаться хладнокровным, почти отрешенным от всего, пока не возникнет необходимость в действии. И только в этот момент дать волю неистовым страстям.

Как-то раз Энтони и Джозеф чистили обувь перед салуном на углу Брум-стрит и Кросби-стрит[56]. Петрозино опустился на колени на свой старый коврик, начистил кожаные ботинки клиента, после чего встал, чтобы забрать причитающиеся ему пенни. Одна часть заработка пойдет на оплату жилья его семьи, другая – на еду, уголь и одежду. И почти ничего не останется для него самого и для исполнения его мечты вырваться за границы итальянской колонии.

В тот день внутри Петрозино что-то треснуло. Изумленный Энтони наблюдал, как Джозеф оторвал от тротуара свой тяжеленный ящик чистильщика обуви, с усилием поднял над головой, напрягая мощные руки, и резко бросил на камни мостовой. Ящик хрястнул и разлетелся на куски. Прохожие равнодушно обходили деревянные обломки, а Энтони уставился на напарника. «Тони, – спокойно сказал Петрозино, – я больше не буду чистить обувь. Я хочу стать кем-то».

История эта настолько каноничная в своей «американскости», что можно заподозрить, будто Энтони позаимствовал ее из какого-нибудь романа Горацио Олджера[57], в которых часто фигурируют чистильщики обуви с блеском в глазах. Но Энтони клялся, что все это произошло на самом деле. Юный Джо глубоко проникся американским идеалом. И раз уж ящик оказался безнадежно испорчен и не подлежал ремонту, Петрозино пришлось искать другие способы зарабатывать на жизнь. Но он совершенно точно больше никогда не чистил обувь ни в Нью-Йорке, ни где-либо еще.

Вспышка гнева, произошедшая на глазах у Энтони, кое-что рассказала ему о друге: за спокойным лицом скрывались сильные эмоции.

Петрозино отправился на поиски работы получше. Бродил по всему Манхэттену, наводя справки в магазинах и лавочках. Джо перепробовал несколько профессий[58]: помощника мясника, хронометриста железнодорожной бригады, продавца в шляпном магазине, биржевого маклера. Даже гастролировал по Америке в качестве странствующего музыканта, играл на скрипке далеко на Юге, прежде чем вернуться обратно на Манхэттен[59]. Но ни одно из этих занятий не дало Петрозино возможности подняться и вырваться из унизительной нищеты, которую он только и видел вокруг себя.

Наконец, когда ему исполнилось то ли семнадцать, то ли восемнадцать лет, Петрозино получил работу «белокрылого» – уборщика нью-йоркских улиц. Возможно, это не производит впечатления великого достижения, однако в те времена городское санитарное управление находилось в ведении Департамента полиции Нью-Йорка, а значит, такая работа для трудолюбивого мигранта вполне могла стать ступенькой к большим свершениям.

Петрозино посчастливилось обрести покровительство жесткого и невероятно коррумпированного инспектора Алека «Дубинщика» Уильямса, известного как Царь Вырезки[60]. Уильямс был ирландцем до мозга костей – чрезвычайно устрашающий внешний вид сочетался в нем с пугающей общительностью. Горожане мгновенно узнавали его массивную фигуру, когда он вышагивал по Седьмой авеню, патрулируя свой участок. Это был именно его участок: здесь не мог работать ни один салун, и ни один преступник не имел возможности бегать на свободе хоть сколько-нибудь долго без личного разрешения Уильямса. «Я настолько известен в Нью-Йорке, – однажды похвастался он, – что даже лошади конок кивают мне по утрам»[61]. Как-то раз, желая произвести впечатление на газетчиков, пришедших взять у него интервью, он повесил свои часы с цепочкой на фонарный столб на пересечении 35-й улицы и Третьей авеню, в самом сердце дикого, криминального района Газохранилищ, после чего неторопливо прогулялся по кварталу в компании репортеров. Когда группа вернулась к столбу, часы по-прежнему висели там, где их оставил Уильямс. Ни один из сотен преступников, обитавших в окрестности, не рискнул прикоснуться к его ценным вещам[62].

Отдельным предметом зависти сотрудников Департамента был талант Уильямса к коррупции. Он владел просторным семнадцатикомнатным особняком в коннектикутском Кос-Кобе, а также 53-футовой яхтой, и все это было якобы приобретено на скромную зарплату инспектора. На вопрос, каким образом он заработал свое состояние, у полицейского нашелся великолепный в своей бессмысленности ответ: «На японской недвижимости»[63].

Новая должность заставляла Петрозино много работать. Нью-Йорк был печально знаменит своей неопрятностью – в то время в нем было намного грязнее, чем в Лондоне или Париже. В обязанности новичка-«белокрылого» входило катать по улицам трехколесную тележку и очищать булыжники от чудовищного количества грязи, скопившейся за ночь. Особую проблему создавал конский навоз. 150 000 лошадей[64], обитавших и работавших в Нью-Йорке и Бруклине (бывшем до 1898 года независимым городом), производили от полутора до двух тысяч тонн навоза ежедневно, а сами животные жили в среднем по два с половиной года, прежде чем упасть замертво от переутомления. Свежие туши весили более четырехсот килограммов – слишком тяжело для «белокрылых», им приходилось ждать частичного разложения трупа, прежде чем грузить его по частям на тележки. Петрозино день за днем подметал кучи золы, собирал корки от фруктов, старые газеты и сломанную мебель, перетаскивал дохлых свиней, коз и лошадей.

И это дало старт его карьерному росту. Вскоре Петрозино командовал баржей, волочившей городской мусор далеко в Атлантику и сбрасывающей зловонные отходы в морские буруны. Каждый день Петрозино шел на барже по волнам, и вода била по носу судна, отбрасывая соленые брызги на рулевую рубку. Когда он бросал взгляды влево или вправо, то, возможно, замечал проносившиеся мимо прекрасные прогулочные паровые катера, управляемые богатыми парнями с Мэдисон-авеню[65]. Не исключено, что порой его обгонял даже Джей Гулд[66], небезызвестный Барон-Разбойник, возвращавшийся из своего дома в Тарритауне[67] на шикарной 230-футовой яхте «Аталанта»[68] – «самом великолепном частном судне, находящемся на плаву»[69], с интерьерами, украшенными не менее роскошно, чем дворец любого раджи. Мужчина, не слишком уверенный в себе, возможно, испытывал бы неловкость в компании таких шикарных попутчиков, командуя корытом, доверху набитым банановыми шкурками и разлагающимися лошадиными головами. Вот тебе и сверкающий «корабль мечты» для уроженца Кампании! Но Петрозино не смущался. Он никогда не страдал комплексом неполноценности.