Стефан Кларк – Франция без вранья (страница 16)

Так же обучают на уроках музыки и детей. Во французских школах каждому ребенку, страстно желающему научиться игре на пианино, придется целый год заниматься solfège[185] (поют без слов), прежде чем его подпустят к инструменту. В результате все по-настоящему обуреваемые страстью, нетерпеливые и жаждущие успеха и славы музыканты (те, кто мог бы стать Хендриксом[186] или Кобейном[187]) бро; сают музыку и начинают играть в волейбол.

Вот поэтому-то французская поп-музыка, за весьма немногими исключениями, – подлинная пытка. Помимо мертвого лебедя, меня мало что способно заставить посреди зимы выскочить из дымящейся ванны и промчаться через ледяную ванную комнату. Но если в тот момент я слушаю радио и по нему начинают передавать никудышную французскую попсовую песню, гипотермия не кажется мне большой платой за возможность переключить приемник на менее оскорбительную для слуха станцию.

И если вы пожалуетесь на то, что мелодия в песне никуда не годится либо она полностью отсутствует, вам ответят: «Ah, oui,[188] зато слова прекрасны». По-моему, это все равно что сказать: суп в тарелке пахнет помоями, но выглядит восхитительно.

Чтобы вы получили хоть какое-то наглядное представление, вот несколько рецептов приготовления подобного французского супа – то есть шлягеров.

• Найдите скучную мелодию. Убедите продюсера перезаписать дрянное исполнение на гитарах в стиле рок. Составьте перечень из двадцати не связанных между собой, но одинаково звучащих слов. Отыщите певца, который сумеет хрипло пробормотать их. Продайте французской радиостанции.

• Возьмите миловидную девушку, представительницу этнического меньшинства. Запишите фонограмму – такую, чтобы она напоминала свежайший американский хит. Попросите какого-нибудь богатого парижанина написать пару слов о том, как трудно выжить в бедных пригородах. Продайте французской радиостанции.

• Пригласите стареющую звезду. Убедите ее исполнить всеми забытую старую чушь. Назовите это славным возвращением. Продайте французской радиостанции.

• Возьмите малоодаренного уличного музыканта. Объявите его гениальным поэтом. Продайте французской радиостанции.

Эти рецепты никогда не подведут, ибо во Франции существует юридически оформленная система квотирования, обязывающая давать в эфир французскую музыку (до сорока процентов от всего объема, в зависимости от того, что это за радиостанция), причем с упором на «новые французские произведения». Что это значит – понятно каждому: вы переписываете первое попавшееся merde на диск, и ваше творение начинают крутить по радио. Даже не нужно, чтобы запись кому-то нравилась, не говоря уж о том, чтобы нашлись охотники купить ее, ведь исполнение записи по радио и без того приносит значительный доход. Это и есть движущая сила современной французской поп-музыки.

Поэтому неудивительно, что у музыкантов возникает проблема с собственным образом. Они не отдают себе отчета в том, что они вытворяют. Один знаменитый французский певец считает себя «Radiohead»,[189] одевается как Джим Моррисон[190] и сочиняет песни в духе Эндрю Ллойда Уэббера.[191] Другой наряжается клоуном на сцене, а когда сходит с нее, напоминает тупого веб-мастера – неужели он не слыхал, что музыкой надо жить? Только старина Серж Гензбург постоянно походил на сигаретный окурок в человечьем обличье и почти всегда пел о сексе. Он-то уж понимал, что такое образ.

Французский музыкальный мир не знает, на что он на самом деле способен, с тех самых пор, как в конце 50-х годов XX века прикидывающиеся стилягами французы принялись петь американские – во французском переводе – рок-н-ролльные песни. Эти исполнители, приобретшие на сцене известность под именами Джонни Холлидей, Эдди Митчелл[192] и Дик Риверс,[193] не понимали ни слов оригинала, ни музыки. Как правило, это были эстрадные исполнители с начесом, как у Элвиса Пресли. Появившиеся с тех пор приличные французские рок-группы можно пересчитать по пальцам одной руки, да и то еще останутся несколько пальцев для того, чтобы держать «голуаз».[194]

Впрочем, некоторых должно радовать такое фундаментальное отсутствие понятия о поп-музыке. Французы имеют столь малое представление о новых веяниях в музыке, что стоит исполнителю наделать шума во Франции, он останется здесь популярным навсегда. Тут в вечных любимчиках ходят «Supertramp»,[195] «Cure»,[196] Джефф Бакли,[197] «Midnight Oil»,[198] Ленни Кравиц,[199] «Texas»,[200] «Placebo»[201] и – что ужасней всего – звезда 80-х годов, поп-певец Кок Робин, заработавший, вероятно, на исполнении по французскому радио «When your heart is weak» («Когда твое сердце тает») достаточно денег, чтобы удалиться на покой на Côte d’Azur.

Фильм ради фильма

В типично французском фильме, шутят жители Лос-Анджелеса, Марк влюблен в Софи, Софи любит Франсуа, Франсуа без ума от Шарлотты, которая обожает Изабель, но Изабель без памяти от Жерара, который втрескался по уши во Флоранс, а та потеряла голову из-за Марка. И все они в конце концов отправляются ужинать.

Да, современный французский кинематограф весьма и весьма предсказуем.

И несмотря на это, французы вправе гордиться им. Не всегда фильмами, но кинопромышленностью. У них масса опытных режиссеров, сценаристов, операторов и технических работников, готовых немедля приступить к съемке, чем они и занимаются почти с такой же регулярностью, как и обитатели Болливуда.

И причина тому деньги. Если требуется снять новую французскую картину, деньги на ее производство можно получить от CNC (Centre National de la Cinématographie[202]), государственного заведения, снимающего сливки в виде процентной ставки с кассовых поступлений во всех кинотеатрах и направляющего их на финансирование новых фильмов. Блестящая идея, позволяющая встать на ноги небольшим киностудиям, обреченным в большинстве других стран на разорение.

Беда в том, что эта система породила во Франции привычку снимать «фильм ради фильма» – лишь бы израсходовать полученные на его производство средства. Такой фильм не много принесет в прокате. Да и не должен. Учитывая все субсидии и дотации, а также возможный показ – раз или даже, может быть, два – по телевидению, это довольно безопасное вложение денег, если, конечно, режиссер не транжирит миллионы на спецэффекты. Но, с другой стороны, кому нужны все эти спецэффекты, когда в парижской квартире можно наснимать кучу любовных сцен и ссор между супругами?

Кроме того, съемка фильма приносит двойную выгоду тем, кто в ней занят. Кинематографические работники считаются intermittents du spectacle, то есть сотрудниками сферы развлечений, не имеющими постоянной работы. Стоит им набрать годовой минимум проработанных часов (пятьсот семь в прошлом году), и они начинают получать пособие по безработице. И это не символическая сумма, а почасовая оплата, выплачиваемая в период – между очередными съемками – простоя. Поэтому режиссер, снимающий ежегодно по одному фильму, может получать весь год ту же зарплату, какую ему платили во время съемок. То же самое относится и ко всем тем, кто принимал участие в работе над этим фильмом, – от актеров до ребят, собирающих штатив для камеры. Не поленитесь потратить, скажем, три месяца на одну плохую картину, и весь остальной год вы будете жить как какая-нибудь кинозвезда.

Да, это вряд ли кого подвигнет на изготовление добротных фильмов.

Во Франции, разумеется, снимают действительно великие картины. Но в большинстве случаев они великие лишь потому, что они очень французские. Такие режиссеры, как Ренуар,[203] Годар,[204] Трюффо,[205] Шаброль[206] и Блие,[207] могли родиться только в одном месте на планете – здесь. И Франция по-прежнему поставляет удивительно остроумные шедевры авторского кино вроде «Delicatessen» («Деликатесы», режиссер Жан-Пьер Жене) и редкие незатейливые комедии наподобие «Les Visiteurs» («Пришельцы»). Так что эта система, когда кинематографисты находятся на жалованье у государства, явно себя окупает.

Однако в наши дни кинематографисты, утратив, видимо, дух экспериментаторства и некогда присущую им веселость, решили снимать только фильмы о собственном пупе. Вот – вкратце – содержание недавно вышедшего фильма, название которого мы упоминать не будем: «Ксавье задумывает стать романистом, но пока суть да дело, ему приходится браться за всякую работу: он то репортер, то сценарист, то литературный негр». Да, и впрямь мастер на все руки. В продолжении бедняга Ксавье, вероятно, будет вынужден (о, ужас!) писать рассказы.

Режиссеры, желающие снять нечто другое, отправляются за границу. Люк Бессон[208] («Пятый элемент»), Мишель Гондри[209] («Вечное сияние чистого разума») теперь трудятся в Голливуде. И когда Бессон создает нечто французское, но все же иное, например невероятно популярный фильм с автомобильными гонками «Такси», творцы экспериментального кино начинают смотреть на него как на циничного ремесленника, изготавливающего грубые, в голливудском стиле, коммерческие поделки, рассчитанные исключительно на американский рынок.

Все это конечно же чистой воды лицемерие. Если дать сыворотку правды самому важничающему французскому кинорежиссеру, уверяющему, будто он (или она) «делает французские фильмы и merde для окружающих», то он (или она) в конце концов не выдержит и разрыдается, вопрошая: «Почему Голливуд не берет ни одну из моих картин?»