Стефан Хвин – Гувернантка (страница 34)

Я посмотрел на часы. Анджею уже пора быть… За деревьями что-то зашевелилось, двое или трое перебежали на нашу сторону, исчезли внизу, перед нашим парадным, чтобы их увидеть, мне пришлось бы высунуться из окна. Тишина. Скрипнула дверь. Это отец: «Может, тебе стоит пойти за Анджеем».

Когда я потянулся за пальто, внизу хлопнула дверь. Анджей? Чьи-то голоса? Дворник Маркевич? «Так нельзя, пошли вон, не то позову…» И другой голос, наглый, оскорбительный: «Кого позовешь? Кого позовешь? Открывай давай…» Стук засова. Потом опять голос Маркевича: «Убирайтесь отсюда. А вы, паныч, быстрей проходите».

Я посмотрел на улицу. Те, что минуту назад перебежали через улицу, теперь возвращались под деревья у дома Есёновских, где стояли остальные, но, переходя мостовую, оглядывались на наши окна. Я отступил за занавеску. На пороге появилась Янка: «Это что за крики внизу?» Я почувствовал, что у меня дрожат руки: «Я уже сказал: иди на кухню». Она скрылась в прихожей.

Потом резкий стук распахнувшейся входной двери — и тишина. Так, будто дверь сама открылась и никто не входил. Я быстро сбежал вниз.

Анджей? Он стоял у стены, странно скорчившись, я не видел его лица. Схватил за плечо: «Что случилось?» Он прятал лицо, но я повернул его к себе. Над правой бровью темное пятно. «Кто тебя так?» Он не открывал глаз. Я машинально протянул руку, чтобы потрогать синяк, но он, закусив губы, отдернул голову. У меня в груди поднялась жаркая волна: «Кто тебя так?» Он рывком сбросил мою руку с плеча: «Оставь меня в покое». — «В покое? С какой стати? Говори, кто это был. Я найду мерзавца». И сразу: Господи, зачем я его мучаю? «Янка, поди сюда! Быстро! Захвати буровскую воду! Быстрее!»

Отец вышел на лестницу: «Чего ты кричишь? Панна Эстер сегодня спит чуточку спокойнее, а ты…» Но когда увидел Анджея, сбежал вниз. Обнял его одной рукой. Посмотрел на меня: «Позови мать». Но в этом не было нужды. Янка уже подбегала с флаконом толстого стекла и полотняной тряпочкой, за ней, поправляя волосы, шла мать. Она была почти спокойна, только прищуренные глаза, чуть дрожащие пальцы… Взяла из рук Янки флакон, смочила материю. «Приложи, вот сюда, над глазом. Надо перевязать голову». Осторожно коснулась влажной тряпочкой синяка: «Как ты?» Но Анджей молчал, безвольно подчиняясь всему, что с ним делали. «Больно?» Он не разжимал губ и не открывал глаз. «Посадите его на софу». Отец взял его под руку и, легонько гладя по волосам, подвел к софе. «Ничего, — шептал он, — ничего, пройдет, увидишь, ничего страшного, подумаешь, синяк, сколько ты уже сажал синяков, помнишь, как в Отвоцке сломался сук и что тогда сделал Каминский…» Но голос у него прерывался. «Посмотри, — бросил он мне, — что на улице».

Я поднялся к себе, погасил лампу и приоткрыл занавеску на окне. Ничего. Пустая улица. Темно. Тихо. Мерцание фонарей. Под липами возле дома Есёновских тени, покачивающиеся ветки, дрожащие листья, кто-то, неторопливо толкая перед собой тачку на железных колесах, свернул в подворотню двадцатого дома. Дождь прекратился. Блики от фонарей на брусчатке. Небо огромное, звездное. Луна над куполом св. Варвары.

Я спустился вниз. Мать заканчивала бинтовать голову Анджея. Отец закрепил конец бинта: «Ну что?» Я пожал плечами: «Ничего. Исчезли». — «Думаешь? — Отец посмотрел на меня потемневшими глазами. — Завтра надо будет что-то сделать». — «Да, завтра надо будет что-то сделать. Только я не уверен, что следует идти в участок». Анджей хотел встать, но мать его удержала: «Сиди. Сейчас перестанет болеть, но пока не дергайся. Может быть, ляжешь и вытянешь ноги? Янка, сними с него туфли». Но Анджей остановил Янку: «Мне нужно выйти». Отец встревожился: «Тебе нехорошо? Сейчас пошлем за доктором Яновским». — «Мне нужно выйти», — повторил Анджей. Я поддержал его, но он отвел мою руку. «Справишься сам?» Он надул губы: «Все в порядке». — «Справишься сам?» Он не ответил и, опершись рукой о столешницу, сделал пару шагов. Вздохнул. Янка пошла за ним, но он нетерпеливым жестом ее отогнал: «Я сам». Мы смотрели, как он скрывается за белой дверью ванной.

Мы сели на софу. Часы мерно тикали. Было без четырнадцати девять. Латунный маятник ходил взад-вперед за хрустальным стеклом — с востока на запад, с запада на восток. Отец молчал, замкнувшись в себе. Мать пододвинулась поближе, взяла его руку, погладила. Янка стояла со своей полотняной тряпицей под дверью ванной. Латунная стрелка перескочила на минуту вперед: без тринадцати девять. Отец смотрел в пол. Я подошел к двери ванной, взялся за ручку. Тишина. Отец поднял голову: «Что ты делаешь?» Дверь была заперта. «Анджей, тебе нехорошо?» Он не отвечал. Отец схватил меня за плечо: «Не глупи. Оставь его в покое». Я дернул ручку: «Анджей, что с тобой? Отзовись!» Дверь не желала поддаваться. «Не валяй дурака, открой. Что там у тебя?» Отец коснулся пальцами двери, словно хотел деликатно постучать по лакированному дереву: «Сынок…»

Мы переглянулись. Внезапно за дверью звон стекла, глухой стук. Я ударил плечом, потом еще раз, треск, дверь распахнулась, переломившаяся задвижка покатилась по полу. Я подбежал к Анджею. Он лежал около умывальника, уткнувшись подбородком в локоть, губы темно-коричневые, ржавая струйка на щеке, возле пораненной руки разбитый флакон, запах йода… Под подошвами захрустели осколки. «Быстро под кран! — Отец приподнял голову Анджея. — Надо прополоскать рот. Быстро!» Раздвинул темные от йода губы, засунув пальцы в рот, ощупал десны: «Господи, детка, что ты задумал… Принесите вату!» Мы сунули голову Анджея под кран. Вода рыжими струйками стекала по лицу. Анджей открыл глаза, захлебнулся, но противиться у него не было сил. Беспомощно повисшие руки. Мокрая рубашка. Отец поддержал его: «Расстегни ему воротничок». Я рванул материю, пуговичка отскочила на пол. «Видишь меня? — Я тряхнул его. — Ты меня узнаешь?» Он закрыл глаза: «Оставьте меня…» — «Как это — оставьте? Ты что натворил? Это глупо! Понимаешь? Глупо, глупо!» Я задохнулся. Мать схватила меня за руку: «Перестань. Не кричи. Надо отнести его наверх и уложить. А потом быстро за доктором Яновским». В лице ни кровинки. Я чувствовал, как у нее дрожат руки.

Осторожно, следя, как бы голова Анджея не ударилась о перила, мы поднялись на второй этаж. Янка зажгла лампу и начала задергивать занавески, но Анджей шепнул: «Не закрывай». Мы положили его на кровать, подсунули под голову подушку. Мать села рядом, потом, закрыв глаза, будто хотела сдержать слезы, крепко обняла Анджея, но он не шелохнулся. Смотрел в окно. Холодный диск луны висел над куполом св. Варвары. Отец погладил Анджея по щеке: «Теперь постарайся заснуть. Мы побудем с тобой. Александр сейчас пойдет за доктором Яновским. Ну, спи».

Я набросил пальто, взял зонт, спустился во двор. Большие ворота были заперты. В дворницкой тускло горела маленькая лампочка. У окошка стоял дворник Маркевич в фуражке с латунным номером. Я махнул ему рукой: «Открывай! Быстро!» Но Маркевич не двинулся с места, только кивком указал на ворота. Я услышал глухой грохот, ворота задрожали — кто-то снаружи сильно ударил в левую створку. Потом голос: «Чего заперся, черт тебя дери! А ну открывай!» Я хотел отодвинуть засов, чтобы увидеть лицо кричавшего, но Маркевич меня удержал: «Сейчас им только открой…» Я отступил от ворот: «Кто такие?» Он хмуро на меня посмотрел: «А шут их разберет. Какие-то». — «Знаешь кого-нибудь?» Он вынул из кармана клетчатый носовой платок и обтер руки: «Чего там знать. Какие-то, и точка». — «С Новогродской?» Он только пожал плечами. Потом ворота опять затряслись от ударов и с улицы кто-то крикнул: «С кем ты там, черт, разговариваешь? Открывай, не то кости переломаю!»

Я уже понимал, что сейчас доктора Яновского мне не привести. Посмотрел на Маркевича: «Возьми-ка ту железяку, дай сюда. Надо подпереть». Мы приставили к воротам пониже засова железную жердь. «С кем ты там разговариваешь?» — снова крикнул кто-то из-за ворот. Я вытер руки от ржавчины. «Вызови околоточного». Маркевич криво усмехнулся: «Околоточного? Хорошо бы ворота выдержали…»

Я вернулся наверх. Мать поправляла Анджею повязку, из-под которой выбились волосы: «Что там за шум внизу? Где Яновский?» Я подошел к окну: «Яновского нет». Несколько фигур перебежало от наших ворот на другую сторону, еще одна исчезла за деревьями. Тишина. Отец не скрывал раздражения: «Как это нет Яновского? Сходи за кем-нибудь другим!» Я смотрел на улицу. За окном пусто. Шаром покати. Никого. Даже под липами.

Стук копыт?

Я прижался лицом к стеклу.

Со стороны Велькой медленно приближался казацкий патруль. Лошади ехали шагом, сонно ударяя подковами о мостовую. Прапорщик в сдвинутой на затылок папахе тупо смотрел перед собой. Они миновали дом Коруса, потом дом Есёновских, скрылись за липами, стук копыт стих. Я вернулся в свою комнату. Выдвинул ящик, вытащил из-под книг жестяную коробку от кофе. Револьвер был похож на сверкающий обломок черного льда. В барабане блеснули патроны. Я положил револьвер обратно в коробку, закрыл крышку, сверху набросал книг.

Осторожно выглянул на пустую улицу. Луна уже миновала купол св. Варвары, краем касалась крон деревьев около дома Есёновских. В окне напротив свет, кто-то задергивал штору. На вывеске лавки колониальных товаров поблескивала темно-красная надпись кириллицей. Туч уже не было. Небо как черная стена, круто вознесшаяся над крышами, звезды как осколочки разбитого стекла. В соседней комнате отец, понизив голос, растягивая каждую фразу, что-то рассказывал Анджею, будто хотел его успокоить плавным журчанием речи. Мать вставляла какие-то шутки, говорила о поездке в Отвоцк, о пляже, реке, солнце, но голос звучал неуверенно, точно она боялась неосторожным словом нарушить тишину.