Стефан Хвин – Гувернантка (страница 33)

Но около одиннадцати, когда солнце спряталось за православным кладбищем и закатное зарево догорало над городом, на площади у костела вновь начала собираться толпа, заполняя приглушенным гомоном каменное пространство между остановками Крестного пути и железными воротами.

Ветра почти совсем не было. Воздух стоял над крышами, как вода в прозрачном тазу, — неподвижный, стеклянистый. Низкое, влажное небо затягивали тучи. Пан Милашевский, который в четверг рассказал нам, что увидел в тот вечер, как раз шел вдоль ограды, спеша от Кузнецова к Зальцману с векселями. Поравнявшись с железными воротами, ведущими на площадь перед св. Варварой, он вдруг услышал этот расползающийся по площади шепот, потом плач, крики…

Он остановился: купол, темнеющий на фоне туч, казалось, мерцал в слабых, то вспыхивающих, то гаснущих отблесках ночного света, однако в густом тумане трудно было разглядеть, что происходит на самом деле. Когда со стороны Фильтров прилетел ветер, наверху, там, где медный купол сужался, с влажно поблескивающей жести начали срываться, одна за другой, легкие растрепанные струйки, будто кто-то осторожно сдувал пыль с крыши; потом дрожащее мерцание, подобное далекой лунной дорожке на воде, медленно опустилось на кроны деревьев и рассыпалось в листве тучей крохотных фосфоресцирующих мошек.

Именно тогда пан Милашевский услышал нарастающий шум. Люди на площади словами жаркой молитвы старались задержать сияние, которое стремительно улетало в темноту, хотя должно было остаться тут, на медном куполе, остаться — как им безумно хотелось — навсегда. Склонивши головы, они громко молились, но около двенадцати струйки сверкающей пыли осыпались с края купола и, уносимые ветром, погасли в тумане.

Купол св. Варвары — пан Милашевский с минуту подыскивал подходящие слова — выглядел теперь, как перевернутый бокал из черного железа, сброшенный с небес на темный храм. Люди поднимали вверх свечи и лампады в знак того, что хотят, чтобы сияние осталось с ними, но даже капля вечерней росы не блеснула на черной меди.

«Avis coelis[44]…» — пан Эрвин, стоя у окна своей квартиры на Журавьей, смотрел в черную пустоту над крышами, где только что горел зеленоватый свет.

С Воли надвигалась гроза. Синие вспышки отразились в окнах напротив. Деревья были неподвижны. Ни один листочек не задрожал. Через мгновенье в стены города ударит мягкое крыло ветра.

Суббота

Субботу мы ждали в напряжении. Около восьми мать начала суетливо поправлять салфетки возле тарелок и разок даже прикрикнула на Янку, чтобы та поставила фрукты поближе к вазе с георгинами, а не около блюда с семгой. Сидя в салоне, мы то и дело посматривали на часы. Анджей остался наверху. Когда я вошел к нему, он даже не повернул головы. Смотрел через занавеску на дома по другой стороне улицы. На темном фасаде дома Есёновских, верхняя часть которого еще была освещена солнцем, лежали неподвижные тени деревьев. Янка на минутку зашла к панне Эстер.

Когда часы пробили восемь, мать заволновалась. «Они правильно идут?» — она посмотрела на латунный циферблат. Отец только кивнул. Мать принялась нервно расхаживать по салону. Когда зазвонил звонок, разгладила складки платья и, подняв подбородок, расправив плечи, быстро пошла в прихожую, знаком приказав Янке привести в порядок кружевной чепчик, из-под которого выбилась прядь волос, но это был всего лишь дворник Маркевич (принес цветы от Залевских, которые — между твердых листочков роз была воткнута записка — не могли прийти из-за болезни маленькой Лизы), так что мать вернулась в салон и села на кушетку. «Ты уверен, что всех пригласил?» Отец вынул из жилетного кармана часы и кончиком пальца постучал по выпуклому стеклышку, под которым дрожала золотая секундная стрелка: «Зигмунт предупредил, что они немного опоздают». — «А остальные?» — «Я даже Фалькевичам послал приглашение».

Стекло и фарфор сверкали в полумраке на камчатной скатерти. Янка зажгла свечи. Георгины в одесской вазе были влажные, с капельками росы на темно-красных лепестках. Мать поправила букет, потом подошла к зеркалу и пригладила волосы.

Звонок прозвенел в четверть девятого. Мы встали. В прихожей Янкины шаги, щелчок отпираемого замка, чей-то голос, белая манишка, черный фрак. Ян? «Как я рада…» Мать подала ему руку. Он вежливо поклонился. «Простите, что опоздал, но сейчас на Маршалковской такое движение…» — «Знаю, знаю, — мать положила ладонь ему на руку. — Что тут удивительного? Все хотят насладиться чудесным вечером».

В половине девятого появились Зальцманы. Виола была восхитительна: в длинном черном платье с белыми кружевами под горлом. «Что это у вас, пан Чеслав, такие постные лица? — Зальцман, смеясь, обнимал отца. — Сегодня мы никому не позволим грустить!» Когда пришел еще советник Мелерс в элегантном сюртуке из темного сукна, со свежей гвоздикой в петлице, будто был приглашен на именины или день рождения, требующие живого запаха сада, мы сели за стол, но разговор вопреки обыкновению не клеился.

Произнеся тост, советник Мелерс отозвал отца в сторонку: «Пан Чеслав, прикажите стереть это с двери». — «Что именно?» — отец посмотрел на него с тревогой. «Пошлите прислугу». Я вышел вместе с Янкой в парадное: на стене возле нашей двери виднелся начерченный мелом остроконечный знак — то ли звезда, то ли треугольник, — но размазавшиеся линии обрывались… Янка несколькими энергичными движениями стерла мел влажной тряпкой. Когда мы возвращались в квартиру, она на меня не смотрела.

Лишь когда разговор зашел о делах, настроение немного улучшилось, и мы почти перестали замечать пустые стулья вокруг стола. Зальцман рассказывал о новой конторе, которую он собирался в будущем году открыть на «Speicher Insel[45]», потому что спрос на зерно хороший и лучше иметь собственные склады поближе к воде, но акции транспортной компании Вестерманов на бирже в Гамбурге продолжают падать, а это ничего доброго не сулит, так что, возможно, лучше подождать, пока перевозки не подешевеют, и нанять фуры у Фризе. Советник Мелерс, который после второго тоста включился в разговор, расспрашивал, каков пай Румянцева и насколько велик риск, не больше ли, чем при сделках с Одессой, где Зальцман недурно заработал на мануфактуре, войдя в долю с торговым домом Герцля. Мама обсуждала с Виолой новые фасоны платьев в последнем номере «Revue de Deux Mondes». Ян, понизив голос, рассказывал о клинике на Церкевной и визите Керженцева, с которым связывал кое-какие надежды. Потом, помолчав минуту, сказал вдруг: «Знаешь, людей можно понять. Вряд ли сразу забудут. Но увидишь, не сегодня, так завтра никто не будет помнить…» Я молча кивал, мысленно подсчитывая тех, кого не было за столом. Позвякивали ножи и вилки. Вино было хорошее, со складов Арбузова, заячий паштет от Юрги, пирожные от Бликле. Около десяти, как никогда рано, гости разошлись, тихо попрощавшись с матерью на пороге.

Кроме этого, ничто не изменилось. Правда, в магазине Коруса на Вспульной приказчик, о котором панна Хирш, надувая губки, иногда говорила: «националист», сказал Янке с любезной безапелляционностью, будто давая добрый совет: «Покупайте где-нибудь в другом месте, не у нас», на что Янка, пожав плечами, взяла с прилавка пустую корзинку и, слегка вызывающим жестом поправляя волосы (он наблюдал за ней через стекло витрины), перешла на другую сторону, к бакалее Мирского, где купила зелень, яблоки и свежий хлеб (пан Юлиуш, видя, что она рассталась с конкурентом, скинул цену на палочку корицы).

Но на Новогродской… Когда она, поднявшись с корзинкой по лестнице, остановилась на площадке под витражом, дверь внизу стукнула и кто-то свистнул в два пальца ей вслед так пронзительно, что у нее сердце упало от страха, но это, верно, была дурацкая шутка кого-нибудь из молодых Маркевичей.

Воробьи

На Новогродской уже зажглись фонари.

Янка подошла к окну: «Чего это в такую пору на улице столько людей?» Я приподнял занавеску. «Где?» — «Ну, там, на той стороне, перед домом Есёновских». — «Иди на кухню. Нету там никого».

Но, похоже, она была права. Кто-то крутился перед домом напротив, человек десять или пятнадцать. Над куполом св. Варвары проплывали облака светлее неба. Моросил дождь. По блестящей брусчатке Новогродской проехала пролетка. Кто-то, постукивая тростью, перешел улицу. Пелерина, поблескивающая от дождя? Высокая шляпа? Советник Мелерс? Возвращается от пани Кляйн? Сегодня? Минуту спустя в доме двадцать зажегся свет и чьи-то тени заколыхались на занавесках цвета чайной розы в окне над парадным.

Я беспокоился, где застрял Анджей. Он поехал к Дроздовичам за «Геометрией» Фельсена и должен был вернуться на извозчике в восемь, но сейчас уже почти половина девятого, а его еще нет. Я выглянул на улицу. На углу Новогродской и Велькой газовщик поправлял огонек под колпаком фонаря. Опять проехала пролетка с поднятым верхом. Извозчик лениво щелкнул кнутом, лошади ускорили шаг, пролетка скрылась под кронами деревьев.

Я протер запотевшее стекло. Кто-то стоял под деревьями возле дома Есёновских, ветер теребил листья. Дюжина папиросных огоньков, картузы с блестящими козырьками. Потом чьи-то шаги. Это прислуга Есёновских с корзиной белья вошла в восемнадцатый дом.