Стефан Грабинский – Избранные произведения в 2 томах. Том 1. Саламандра (страница 38)
Кама извлекла из тайника под дымоотводным колпаком над очагом небольшую прямоугольную шкатулку орехового дерева.
— Посмотри-ка на этот корешок! — она вынула из ящичка странной формы изогнутое корневище какого-то растения. — Интересный, не правда ли?
— А что это такое?
— Мандрагора — android.
— Android?
— Да, корень — homunculus. Говорят, когда его вырывают из земли, он кричит как человек.
— Удивительное растение! По форме корень абсолютно напоминает маленького человечка.
— У нас его называют еще покриком или гневошем, он словно кричит, гневается и сердится на тех, кто осмеливается к нему прикоснуться.
— Неужели природа сохранила в нем одну из стадий эволюционного развития? Возможно, корень-карлик зародился как предвосхищение человека в растении?
— Вполне возможно. Во всяком случае, корень выглядит как предварительный набросок человека.
Кама возилась с тигелями — процедила отдельные ингредиенты в одну реторту; густая темно-зеленая жидкость на наших глазах начала остывать, оседать и сгущаться комьями. Кама нетерпеливо наблюдала химический процесс.
— Готово! — она ложкой достала из сосуда темную, клейкую, как смола, мазь.
— Ты выполнил все мои указания? — спросила она, расстилая на полу большие, пушистые, снежно-белые медвежьи шкуры. — Ничего не ел со вчерашнего дня?
— Все выполнил.
— Тогда начнем.
Быстрым, гибким, только ей присущим движением сбросила платье и в ослепительной наготе опустилась на медвежью шкуру. Я последовал ее примеру. Мгновение мы смотрели друг другу в глаза.
— Дивная моя колдунья! — воскликнул я, с дрожью обнимая ее.
Она уклонилась от объятия.
— Сегодня нельзя.
— Почему?
— Сегодня мы должны быть там.
И набрав в ладонь еще теплой мази, начала втирать ее под мышками.
— Если ты желаешь отправиться со мной туда, делай то же, что и я.
Глядя мне в глаза, она подала реторту с сатанинской субстанцией. Минуту поколебавшись, я согласился. Чуть погодя голова моя закружилась, охватила сонливость. Кама, тоже сонная, распростерлась на шкуре.
— Если вернешься раньше меня, тотчас выйди из дома, — пробормотала она.
— А если ты меня опередишь?
Не ответила. По ее телу пробегали судороги, на щеках разгорался болезненный румянец, сухие горячечные губы что-то бормотали. Я склонился к ней и успел уловить последние слова:
Голова ее поникла, буйная медь волос смешалась с белой волной меха и, бессильно разбросавшись поперек шкуры, она заснула.
Почти в то же миг и я утратил сознание. Мир закружился в сумасшедшей сарабанде, и, раскинув руки, я, словно мертвый, рухнул около Камы. Наступила ночь, черная, жестокая, набросила темный, непроницаемый плат…
….
….
В мертвый сон ворвался вихрь, и разбудил меня, летящего в темных пространствах. Завывал ураган, гнулись и стонали деревья, во мраке с хохотом проносились какие-то тени. Вскоре полет снизился, я мчался в ущелье между отвесными скалами. Чье-то крыло, широкое, пушистое коснулось меня, обгоняя, и понеслось дальше. Звериные либо человечьи голоса, отраженные обрывистыми склонами ущелья, терялись где-то на просторах бездорожья…
Внезапно тучи разверзлись и в разрыве засверкала луна, затопляя землю призрачным зеленым светом. В вышине надо мной бешено мчался табун нагих человеческих тел: юные девушки с длинными волосами приникли нежными гроздьями грудей к козлиным хребтам; пышные, в знойном расцвете женщины погоняли огромных кабанов, стиснув ногами их бока; гибких, стройных юношей, мужчин в цвете сил и сладострастных старцев с угольками тлеющей похоти в погасших глазах уносили безумным галопом окровавленные кобылы в течке; омерзительные седые мегеры оседлали кочерги, лопаты, палки, — взбесившийся хоровод бесстыдных тел, искореженных монстров, бешеных ведьм-мартышек…
Узкая горловина ущелья внезапно раздалась, и я очутился в котловине, окруженной горным хребтом: посредине, подобный срезанной голове сахара, вздымался в небо гранитный конус. Здесь человеческая саранча опускалась на землю, наполняя долину гиканьем, ржанием, реготом. Откуда-то из-под земли вырвался огонь и кровавыми отблесками осветил котловину. Все взгляды устремились к плоской вершине конуса, залитой пурпурным светом: там, на высеченном в скале троне сидел, поджав под себя косматые копыта, гигантский андрогин с головой бородатого козла, с козьими выменами и возбужденным фаллосом — ужасный, угрюмый, крылатый…
Толпа внизу заволновалась, зашелестела:
— Он! Господин! Он, Бафомет братьев мистического Тампля, Тифон египетских магов, предвечный Ариман-Пифон!.
— Хвала тебе, повелитель огненных бездн, слава тебе, владыка греха и телесных утех, заступник от лученных от лика Божия! Покорные, припадаем к стопам твоим, лишь тебе послужим, о даритель наслаждений и безумств крови! У подножия трона твоего воздаем почести, извечно лишь тебе надлежащие, слагаем к стопам твоим поклонение детей земли… Осанна, Господин Бездны! Осанна! Осанна!…
Тьмы и тьмы склоненных голов заколыхались, волной изогнулись в покорном смирении нагие спины.
Лик Сатаны осветился усмешкой — странной усмешкой утоленной гордыни и зловещей радости. Он поднялся с седалища — огромный, неведомый — и взмахнул змеевидным тирсом. Двое братьев, убранных в козлиные шкуры и дьяволовы рога, повели к трону по скалистому склону какую-то женщину. Она быстро устремилась наверх, белоснежная в своей наготе, в золотолитом покрове волос, ниспадающих к стопам, крошечным, почти детским. Когда уже в третий раз женщина обошла конус, поднимаясь к трону, я узнал Каму. Восхищенный взор ее был прикован к Бафомету, она шла, вперясь в него, словно лунатик. У подножия трона остановилась смиренная и дрожащая… И тогда раздался хриплый смех и прогремело повеление:
— Сверши поцелуй, надлежащий твоему господину!
С отвращением я увидел, как она прижалась губами к его левой ноге и руке.
— Хи-хи-хи! Ха-ха-ха! — реготало человечье месиво внизу. — Выполняй свой долг, ведьма-юница! Приветствуй господина своего, как пристало.
Сатана повернулся к ней спиной и поднял хвост.
— Целуй! — зарычал он, заглушая регот почитателей. — Целуй!
Она исполнила омерзительный приказ, и чудовище-андрогин, положив правую руку ей на грудь, возгласил:
— Вот печать — дар моего духа. Прими ее и носи во имя мое!
Он отнял руку, и на груди Камы остался багровый прочерк дьяволова когтя.
— Ты принята в число сестер и братьев моего ордена!
Церемония закончилась. В адском шуме и хохоте она спустилась со скалистого конуса и исчезла в толпе.
Невидимая музыка — поначалу медлительная, дремотная — внезапно взорвалась оргией звуков — хриплых, кроваво-знойных, опаляющих безумием. Сотни обнаженных тельхинов окружили гигантским кругом трон. Поплыл хоровод. Под неистовые выклики диаблотов в такт сатанинского болеро, раскачивались нагие торсы, дугой изгибались блестящие от мазей и пота спины. Безумный глухой топот босых ног по траве, отраженный венцом гор, вернулся стократ усиленным эхом…
При свете факелов, закрепленных в железных зажимах, в неимоверном темпе вращался бурлящий рой — алчущих соития самцов и самок.
— Ох-хо-хо, хейя! Ох-хо-хо! Хейя!
Внезапно кольцо хоровода распалось на тысячи звеньев, как планетные молнии, вращающихся вокруг собственных корней-средоточий. Но и они вскорости подчинились центробежной силе, дробясь на все более мелкие вихри и хороводы. И вот необузданное людское скопище рассыпалось по котловине в дикой гонке за утехами вожделенной плоти…
Мощный, волосатый самец навалился на атласно-белоснежный живот ошалелой от любострастия девушки; старуха с отвислыми сосцами обнимала цветущего красой юного эфеба; беременная любилась с диаблотом, обрекая на погибель будущий плод.
В горных пещерах, во тьме, куда не пробивался красный луч огня, свершался самый омерзительный блуд. Таясь в мрачных углах, будто опасаясь, что сам сатана покраснеет от стыда, удовлетворяли свои бешеные страсти содомиты. Под балдахином горного навеса, на скальном алтаре безоглядно раскинулась нагая женщина; святотатец-священник вершил сатанинскую мессу, вместо вина кровью причащал верных…
Неподалеку с «кафедры» к восторженно внимающей черни вещал пузатый, как бочка, одетый в контуш Костурбан, а дальше на досках, брошенных на бочонки с водкой, справляли дьяволову трапезу.
Над головами пирующих пролетали, хлопая перепончатыми крыльями, стрейги, что воруют из колыбели младенцев — красивых, пухленьких, спокойных — и подбрасывают худеньких, бледных; ведьмы-сорсии, лакомые до детской крови, страшные эмпузы и ламии-упырицы. Вдалеке от криков пиршества тенью скользила, — в заломленных руках черный хлыст — анофелия — призрак красного мора, прозванная Тихой Девицей…
Несметные полчища летучих мышей, ворон, хвостатых, с выеденными ягодицами павианов, котов, крыс, мышей и всевозможных гадов извивались в траве, нагло влезали в посуду, впивались в разверстые рты, в глаза, в лица… Неимоверные твари — не люди и не звери — злобные бобы-бабуки, мохи-матохи и жестокие мамуны-стрейги незаметно подкрадывались к столам в ожидании объедков…
А наверху, там, на площадке конуса, небрежно развалился на каменном троне повелитель Зла и Ночи. В его глазах, холодных и мудрых, зигзагами вспыхивали безграничное презрение и гордыня; поднятой вверх десницей, насмехаясь, указывал он на бледную луну, в тот самый миг скрывшуюся за тучей, дабы уступить место своей тени внизу, под левой рукой чудовища, — черному Гебураху.