Стеф Хувер – Клетка (страница 32)

– Она совсем перестала реагировать. Лежит без движения. Не ест, не пьет, не… – Отец замолчал, не стал перечислять дальше. И так понятно: мама не делает больше ничего. Просто существует. Пока еще. – Я заехал за тобой. Собирайся. С мисс Норрис я уже договорился. Лучше поторопиться.

Сердце замерло, а между лопатками пробежал холодок, заставив Амелию поежиться.

Она, конечно, говорила, что лучше уж совсем никакой мамы, чем такая, но…

Мало ли что она могла трепануть! Не воспринимать же серьезно вообще все произнесенные вслух слова. Амелия часто говорит то, о чем потом жалеет. Выпаливает бездумно, в запале, вовремя не прикусив язык. И сама же себя винит.

– Сходи переоденься, – предложил отец. – Я подожду в машине. У парадного входа.

Сегодня отец сидел за рулем сам, а Амелия устроилась сзади, но почти тут же поймала в салонном зеркале заднего вида направленный на нее взгляд. Опять непривычный: встревоженный, неуверенный, будто бы ожидающий поддержки и сам пытающийся поддержать.

Амелия торопливо отвела глаза. Не то чтобы почувствовала себя неуютно – просто задумываться не хотелось, почему отец такой. Но куда же денешься от мыслей?

Засунула в уши капельки наушников, а музыку включить забыла. Хотя нет. Пыталась же. Потыкала пальцем в экран, но так и не довела дело до конца, откинулась на спинку, уставилась в окно. Боролась с желанием ухватить отца за плечо и потребовать: «Останови! Выпусти меня! Не хочу никуда ехать, видеть ничего не хочу». Да и знать тоже. Но ведь знала уже.

Молчали всю дорогу – несколько часов. Амелия чуть опустила оконное стекло, чтобы влетавший в него ветер рвал в клочья и уносил прочь скопившуюся в салоне гнетущую тишину.

Отец дважды пытался заговорить. Амелия все в том же зеркале видела, как беззвучно вздрагивали его губы, и слова уже готовы были сорваться с них, но застывали, таяли без следа. Она и сама порывалась несколько раз хоть что-нибудь сказать. Только вот – что? Надо же… Растратила бездумно весь запас слов, выданный на жизнь.

Так ни на что и не решившись, Амелия задремала. Очнулась она от тихого сообщения:

– Приехали.

Приехали, да. Амелия узнала и местность, и здание. Но еще, наверное, с полминуты они сидели в машине. Абсолютно неподвижно. Пока отец не развернулся и не произнес:

– Ну что? Выходим?

Главный холл пансионата был просторным и светлым. Легкие прозрачные занавески на огромных окнах, растения в кадках, аккуратные бежевые диванчики. Обстановка, располагающая к позитиву и безмятежности. Но на самом-то деле все не так. Тоже – обман, мираж, видимость полного благополучия.

Их уже поджидала женщина в светло-голубой униформе. Приглашающим жестом указала направление и сама пошла рядом, о чем-то тихонько докладывая отцу. Амелия не пыталась прислушиваться, плелась следом.

Поднялись на второй этаж, оказались в коридоре, почти таком же, как в школе: длинном и не слишком широком.

И так же с двух сторон – двери, двери, двери. Сотрудница толкнула одну из них.

И опять внутри светло и просторно. Все тот же мираж.

Раньше, сколько раз Амелия ни приезжала, мама непременно сидела в кресле напротив окна. И комната была немного другая. Действительно комната. А сейчас, скорее, больничная палата.

Специально оборудованная кровать, стойка капельницы, трубки и провода, ведущие к приборам. Вот они казались живыми: подмигивали огоньками, попискивали, играли линиями на мониторах. А мама…

Ее и не сразу заметишь. Сливается с пространством, с белоснежным бельем на постели. Только темные пряди волос контрастируют, притягивают внимание. А кожа совсем бледная, словно не плоть, а тоже какой-то материал. И лицо отрешенное, без выражения. В приоткрытых глазах – пустота.

Отец по-прежнему что-то чуть слышно обсуждал с женщиной в униформе. Наверное, она – врач, иначе какой толк с ней разговаривать? А Амелия стояла и смотрела, стояла и смотрела. Приборы жили, а мама… В общем-то тоже жила, но…

– А что дальше? – Амелия развернулась к беседующим. – Что дальше? Ей станет лучше? Хотя бы так же, как раньше?

Врач слегка растерялась. Не ожидала от Амелии вопросов, вот и сразу не нашлась что ответить.

– Ну-у… В данном случае трудно сказать что-то определенное. Будем надеяться…

Амелия перебила:

– Только надеяться? И это все, что вы можете сделать?

– Но… – начала врач, однако отец осторожно тронул ее за локоть и сразу шагнул к дочери, ухватил за плечи, легко сжал.

– Амелия, – заглянул в лицо, на мгновение прикрыл глаза и едва заметно вздохнул.

Губы опять дрогнули. Хотел что-то сказать, но не нашел слов. Ничего не подходило. То привычное, произносимое в подобных ситуациях, не годилось. Абсолютно. Ни «все будет хорошо», ни «все наладится», ни «не переживай».

Нельзя не переживать. Потому что не наладится и уже не будет хорошо.

И все же, как ни странно, стало спокойней. Чуть-чуть. От этих пожатий, и от наполненного усталостью взгляда, и от собственного имени, в кои-то веки произнесенного тихо и с давно забытой нежностью.

– Мы выйдем ненадолго. Останешься здесь?

– Ладно.

Дверь тихо закрылась, и Амелия осталась в палате одна. Ну, то есть не одна, конечно, с мамой и… что делать?

Руки почему-то дрожат, и с места тронуться страшно, но и стоять, не двигаясь, невозможно. Амелия уже давно не представляла, как выражать свои чувства по отношению к родителям. Не возмущение, не протест, не злость, нет – совсем другое. Некоторые вон даже обнимаются до сих пор с мамой, с папой, а ей и наблюдать за таким странно.

Ну родители же. Они давно чужие. Или еще хуже. Потому что вечно лезут, куда не просишь, навязывают свое мнение. Какие могут быть объятия? В них же нет ничего настоящего. Это как на официальной встрече: обхватили друг друга за плечи, изобразили поцелуйчики на расстоянии, ничего не почувствовав, а частенько еще и тщательно скрыв неприязнь или отвращение.

Амелия приблизилась к кровати и опять застыла в нерешительности.

Лицо без эмоций, неестественная до прозрачности бледность и полная неподвижность. Насколько же это хрупко и беззащитно.

В груди все сжалось, ни выдохнуть, ни вдохнуть.

– Мам. – Амелия присела на корточки, вцепилась в край кровати. – Мама.

Долго собиралась с силами и все-таки прикоснулась к руке – та оказалась теплой, но безжизненно вялой, – накрыла мамину ладонь своей, погладила.

– Мам. Я здесь.

Глава 41

Амелия

Дверь тихонько скрипнула, открываясь, и Амелия вскочила. Смутилась, словно ее застали за чем-то недостойным и постыдным, отвела глаза.

На этот раз отец был один, без врача. Подошел к кровати и тоже застыл.

Амелия поняла. Неизвестно каким образом, но поняла.

– Я подожду… там… снаружи, – проговорила, по-прежнему не глядя на отца, и, не дожидаясь ответа, направилась в сторону выхода.

В коридоре устроилась на ближайшей кушетке.

Наверное, нельзя сказать, что отец до сих пор любит маму. Какая тут может быть любовь, когда все… так? Но она ему не безразлична, это точно. Как и Амелии. А вся злость, нежелание лишний раз видеть, попытки полностью отстраниться – это… Просто страх? Потерять. Отдалиться еще больше.

Ну а каким еще образом справиться с безответным чувством, разъедающим душу и сердце? Амелия не знает других способов.

Уезжать этим же вечером они не стали, решили зайти к маме еще раз, утром. А потом собирались заскочить домой, за вещами для Амелии. Она не очень-то раздумывала, когда собирала чемодан перед отъездом в школу, покидала первое, что попалось под руку. Уверена была, что не задержится там надолго и одежда потеплее ей просто не понадобится. Теперь не то чтобы планы поменялись. Но мало ли…

Они сняли в отеле номер из двух комнат, поужинали в ресторане. Амелия и не помнила, когда последний раз сидела за столом вместе с отцом. А ничего так получилось. Семейная идиллия почти. Хоть и промолчали бо́льшую часть времени, но зато и ни разу не разругались.

Ночью не засыпалось долго, Амелия ворочалась в кровати. Может быть, главного сигнала к отбою не хватало – скрежета ключа в запираемом замке. Или скуления чучела за стеной – это Саммер типа напевает, думая, что никто не слышит. Соседке с другой стороны, скорее всего, и в самом деле не слышно, там санузлы между комнатами. А вот Амелия чуть ли не каждый вечер «наслаждается» концертом. Чучело проникновенно завывает, исполняя слезливые любовные баллады и, наверное, представляет рядом Сэлла. Амелия тоже представляет и сдавленно ржет в подушку. Вот Уэст попал!

А круто они рассекали в тачке по саду. Амелия смеялась до колик, до икоты. Если бы те уроды все не испортили…

Вот интересно, что было бы, если бы действительно не испортили? Ничего, пожалуй. Поработали бы, подурачились, похохотали, а потом бы разошлись и встретились бы только на ближайшем общем модуле.

Странно. Почему Амелия вдруг вспомнила о школе? Вроде получила возможность – вырвалась. Пусть всего на день, пусть по неприятной причине. Можно забыть и не думать. Но мысли возвращают туда.

Даже миссис Пафф всплыла вдруг в памяти. Сейчас бы пособачиться с ней, и стало бы легче.

Утром вернулись в пансионат, и ощущение у Амелии было такое, словно она вернулась во вчерашний день. Ничего не изменилось, совсем ничего. Все те же тишина и неподвижность, застывшая точка во времени и пространстве. И опять казалось, что только приборы здесь хоть как-то пытаются создать видимость жизни. Больше нечему. И некому.