Стасс Бабицкий – Шкура неубитого (страница 8)
– Это, что ли, цвет? – хохотнул сыщик. – Загнул ты, голуба. А может и впрямь измельчала столица? Я здесь десять лет не бывал.
– Осмелюсь возразить, ваш-ство, – засаленный фрак проводил Мармеладова к генеральскому столику, отодвинул стул – неожиданно удобный, с мягкой спинкой, – и зашептал на ухо, представляя именитых завсегдатаев. – Извольте взглянуть налево. Полковник Созинов, герой кавказской кампании.
– Артиллерист, судя по мундиру.
– Так точно-с. Ранение при осаде Карса получил, в армию больше не вернется. Вторую неделю отдыхает у нас с сослуживцами. А там молодые офицеры, видите? Все из дворян. Кирсанов, Татищев, Шереметев, Алсуфьев.
– Тоже с фронта вернулись?
– Еще не были-с. В резерве пребывают, ваш-ство, ждут своего часа послужить императору.
– Из дворян, говоришь? – прищурился сыщик. – Небось, богатые родители деньжат отсыпали, вот их недорослей и не посылают на передовую.
– Тише, ваш-ство, умоляю! – запричитал небритый. – Не ровен час, услышат, а мне неприятности ни к чему-с.
– Ладно, ври дальше. Что за суровый бородач развалился у окна?
– Купец Лопатников. Первая гильдия! Семь лавок в Гостином дворе.
– Семь лавок? Неплохо, неплохо… И чем же торгует твой купец?
– Перинами.
– Перинами? Я бы не отказался на перинке-то вытянуться, – Мармеладов и вправду потянулся, раскинув руки. – А что забыл почтенный купчина в этой дыре?
– Интересуется одной канканеткой, после выступления завсегда отвозит ее ужинать, – игриво подмигнул халдей. – А покамест приглядывает, чтоб его кралю никто не облапил. За соседним столом, еще одна знаменитость – литератор Панютин.
– Что за литератор? – на секунду в сыщике проснулся критик. – Не читал такого.
– Ну, как же-с! В “Голосе” печатается. Намедни прописал, что Достоевский сумасшедший и сочиняет галиматью.
– Если так, он редкостный чурбан. Достоевский сочиняет гениальные романы! А чего же этот ваш Панютин здесь делает?
– Дык то же, что и все прочие.
– Пьет и блудит, стало быть? Но я не осуждаю, а горячо приветствую! Я, может, тоже захочу одну из ваших бабенок на ужин свезти, – скабрезно усмехнулся Мармеладов, продолжая разыгрывать роль. – Принеси-ка, друг ситный, для начала… Коньяку! Хорошего коньяку, слышишь, а не бурды какой… Да пусть твой Герасим почаще в мою сторону поглядывает. Я ждать не люблю!
– Как прикажете, ваш-ство!
Засаленный фрак испарился, но вскоре появился на сцене и закричал, перекрывая гул голосов:
– Заскучали, гости дорогие?
Публика в ответ засвистела и затопала.
– Сию минуту исправим. Только сегодня и только для вас – галоп инфюрналь[20]!
Он подпрыгнул, выбрасывая колено вперед, сделал вид, что поскользнулся и завалился на бок с чрезмерно-трагическим воплем. За столиками засмеялись, а из задних рядов на сцену полетела пустая бутылка. Фигляр поймал ее на лету, приставил горлышко к правому глазу и осмотрел толпу, будто в подзорную трубу. Зрители засмеялись громче.
– Пришла пора начать веселье, – заявил конферансье и сел к старенькому фортепьяну в углу. О, так он на все руки мастер?! Нет, похоже, просто жаден до невозможности и не хочет делить выручку с пианистом. Играет отвратительно, мотивчик Оффенбаха почти не узнать, но в такие притоны публика приходит не музыку послушать. Этим болванам куда интереснее поглазеть.
На сцену выбежали три танцовщицы в коротеньких юбках из перьев и завертелись, подбрасывая голые ноги вверх. Плясали они долго, лица и плечи уже заблестели от пота, а засаленные рукава все порхали над клавишами.
– Дай жару, Сидор! – крикнули из толпы. – Больше жару!
Небритый запел:
– Трам! Та-та-та-та-там-там! Поднимайте выше, тра-та-та-та-там!
– Выше! Выше! Вы-ы-ыше-е-е! – подхватили молодые дворяне, расстегивая мундиры. – Давай, Лилька! Давай, егоза кудрявая! Не ленись!
Последние фразы гусары адресовали пухленькой танцовщице, которая крутилась в центре. По тому, как насупился купец, нетрудно было догадаться, что именно эта барышня завладела его сердцем, а возможно, и кошельком. Егоза замерла, грациозно выгибая спину, сделала сальто назад, села на шпагат и послала воздушный поцелуй почтенному торговцу перинами. Тот густо покраснел, но привстал и поклонился зазнобе.
Гусары вскочили со стульев, зааплодировали. В задних рядах одобрительно зашумели. Артиллеристы молча выпили. Литератор записал что-то на манжете и откинулся на стуле в ожидании нового танца.
– Раз все довольны, – воскликнул Сидор из-за фортепьяна, – то почему бы не повторить, а?
Под одобрительный рев вышла другая троица. Эти плясали в ряд, перекрестив руки за спиной. В остальном различия было мало – те же куцые юбчонки, те же голые ноги, шпагат в конце вышел точь-в-точь как у кудрявой Лильки. Но публика не роптала.
Конферансье утер пот со лба и заиграл озорную мелодию из старого водевиля.
– А сейчас появится та, кого вы с нетерпением ждете, – он выдержал драматическую паузу, – кокетка-шансонетка, – еще одна пауза для пущего эффекта, – несравненная Жи-Жи!
Все замолчали и уставились на освещенный круг в центре сцены, но мелодичный голосок зазвучал за спинами гуляк. Они резко оборачивались, сталкиваясь лбами и раздавая друг другу оплеухи, гости за столиками вывернули шеи, пытаясь разглядеть, что же там происходит. Певица шла сквозь толпу пьянчуг, которые расступались, отпрыгивали и пятились назад, и даже самые отпетые бузотеры не отваживались прикоснуться к Жи-жи. Она высоко поднимала подол длинной юбки из ярко-желтого шифона, чтобы не мешался под ногами. Тонкую талию облегал черный корсаж, несколько крючков на груди были расстегнуты вроде как небрежно, но это был точно выверенный ход, чтобы заинтересовать публику, но не показать при этом ничего лишнего. У самой сцены певица замешкалась, к ней одновременно бросились юный гусар и артиллерийский полковник.
– Я помогу, сударыня!
– В сторону, мальчишка!
– Что вы себе позволяете?
– Да я вас…
Мелодичный смех Жи-жи прервал их перебранку:
– Господа, не хватайтесь за оружие. Давайте хотя бы здесь отдохнем от этой ужасной войны. Я приму и вашу помощь, полковник, и вашу, граф.
Она оперлась на руки кавалеров и поднялась по грубо сколоченным ступенькам. Тонкий шифон просвечивал в огнях рампы и соблазнительно струился по стройным ногам при каждом движении.
– Как вы знаете, меня зовут Жи-Жи, и сегодня я расскажу вам правдивую историю из моей жизни, – сказала она и без всякого перехода запела:
– Я родилась в Париже,
В семье у парижан.
Жила, не зная горя,
Как роза южных стран…
Певица и вправду немного картавила, но публике это нравилось. “Нешто настоящая французка?” – галдели новички. “Ясен пень, оттудошняя,” – подтверждали завсегдатаи. – “Европу-то сразу видать!”
Округляя глаза и прикрывая губы веером в притворном смущении, певица поведала во всех подробностях, чем они с разбойником занимались на солнцепеке. Жи-Жи изредка бросала взгляд в сторону генеральской ложи, Мармеладов кивал ей и делал вид, что упивается коньяком. На самом деле выпил он только первую рюмку, а все прочие выливал на пол.
Исповедь юной парижанки заняла двадцать пять куплетов, один похабнее другого. Отзвучал финальный аккорд, кокетка поклонилась, давая возможность зрителям заглянуть к ней за корсаж. Артиллерист и гусар вскочили, чтобы помочь певице спуститься со сцены, но та ушла за полинявшую занавеску в углу, бесстыже покачивая бедрами.
– Ох и фифа! – досадливо шепнул полковник и опрокинул рюмку, которую заботливо подали собутыльники.
– После столь жаркой песенки всем нам не помешает освежиться, – Сидор скатился в зал, кликнул половых и велел растормошить забулдыг, уснувших у стены, а сам поспешил к столику Мармеладова.
– Понравилась наша Жи-Жи, ваш-ство?
– Голосистая птичка, – сказал сыщик, изображая изрядное опьянение. – Этакой крале я бы перышки пощипал.
– Что вы, что вы! Никак не можно-с, – закатил глаза конферансье. – Одно дело покуситься на генеральский столик, это еще могут простить. Но покуситься на генеральскую…
– Ах, вот как?! Птичечку-то уже изловили, – захохотал Мармеладов.
– Угадали, ваш-ство. Надеюсь, вам придется по вкусу и следующее выступление.
Пока они беседовали, на сцене появилась старуха в шелковом платье. Следом за ней Герасим вынес птичью клетку и поставил на фортепьян. Старуха заиграла на флейте, две канарейки подхватили мелодию. Сначала зазвучали короткие “фьюить-фьюить”, а потом целые россыпи разнообразных звуков. Гусары хлопали в ладоши, подбадривая певчих птиц, но те в ужасе замолкали, заслышав гром ударов. Сделав нескольких попыток доиграть, флейтистка вздохнула и с кислой миной ушла.