Стасс Бабицкий – Шкура неубитого (страница 10)

– Мне наплевать на пьянчуг, которых вы облапошили, – продолжал сыщик, не двигаясь с места. – Они сами пришли в ваш вертеп, напились до полного непотребства, за что и поплатились. Но один юный поручик проникся сказочкой о несчастной узнице жестокого антрепренера чересчур сильно, и вручил вам пять тысяч рублей.

– Ах, вот что, – ее голос дрогнул. – Вы родственник Изместьева?

– Рад, что вы признали свое знакомство с Александром, – усмехнулся сыщик. – Я думал, что заставить вас сознаться будет гораздо сложнее.

Жи-Жи заскрипела зубами от досады.

– Не знаю кто вы – отец, дядя или кузен, хотя какая разница? Вам никогда этого не доказать. Расписку Александр не требовал, да еще и сам уговаривал меня принять деньги – я ведь отнекивалась, убеждала, что это слишком много, но пылкий юноша настаивал. Так что я не верну ни копейки, хоть полицию зовите, хоть судью. Не верну! К тому же семья ваша не обеднеет, я слышала, что ежегодный доход…

– Я не состою в родстве с г-ном Изместьевым, – сообщил Мармеладов. – Да и привычки считать чужие капиталы не имею. Вернуть деньги? Нет, расследование мое преследует иную цель.

– Какую же? – спросила она с вызовом.

– Я как раз перехожу к этому, и если вы соблаговолите выслушать, не притопывая ножкой…

– Говорите уже! – певица села на стул, распахнула веер и принялась им обмахиваться.

– Александр вручил вам деньги и резонно решил, что вы немедленно расплатитесь с антрепренером и заживете свободной жизнью, вдали от здешнего разврата. Но через два дня увидел вас в кафе-шантане с Жаном, Полем и другими французиками. Он заподозрил неладное, поговорил с повесами из эскадрона. Сослуживцы посмеялись над ним, ведь наверняка у каждого из них вы в свое время вытянули по паре сотен. Наверняка, если они нарочно приводят простодушных юнцов к кокетке-шансонетке, чтобы поскорее забыть свою обиду на вас. Смотри-ка, я отдал Жи-Жи копеечку, а этого на рубль обобрали! Так устроена людская натура, ничего не поделаешь.

Она сидела, не шелохнувшись, даже веер замер в левой руке. Воцарилась тишина, настолько прозрачная, что стало слышно, как на потолке жужжит муха.

– Молчите? – пожал плечами Мармеладов. – Тогда я продолжу. Изместьев не смирился с обманом. Попытался поговорить с вами, но слуги вытолкали его взашей. Поручик написал обличительную записку, которую передал вам с одним из приятелей. Он обещал раскрыть вашу затею всему Петербургу, уж не знаю как, может быть, сообщив все подробности в газетах. Этот ваш литератор, из завсегдатаев, наверняка ухватился бы за такой сюжет, как и любой другой – в газетах обожают писать о нравах полусвета! Но вам не хотелось терять золотоносную жилу, и вы устроили так, чтобы опасный свидетель исчез. Стало быть, за это преступление вы и ответите. В отличие от денежной аферы, это доказать легко. Вы ведь сохранили письмо Александра? Именно оно уличит вас в преступлении!

Ее встревоженный взгляд метнулся к платяному шкапу, но певица быстро поняла свою ошибку и сделала вид, что следит глазами за полетом мухи. Когда та уселась на столике, неспешно потирая лапки, Жи-Жи сложила веер и попыталась прихлопнуть насекомое, но промахнулась и вскрикнула:

– Чтоб тебя!

– Иных доказательств не потребуется, – с оттенком высокомерия сказал сыщик. – Мне понятно, почему все прочие лощеные юнцы в гусарских мундирах не рискнули предъявлять вам претензии. Боялись вашего покровителя. Он генерал, да? Судя по всему, человек не великого ума, раз посещает ваш притон, но скорый на расправу. Не зря же меня пугали: генерал, генерал, генерал… Аж в ушах зазвенело! Потому я и уверен, что письмо Изместьева вы сохранили. Прежде, когда аферы начинались, вы вздрагивали от каждого шороха на лестнице, спали одетой, чтобы в любую секунду сбежать. Тогда бы первым делом разорвали опасную бумажонку в мелкие клочки или сожгли в печке, но теперь расслабились. Разнежились в тени генеральских эполетов и оставили такое важное свидетельство против себя.

Она снова ударила веером по столу, вспугнув прилетевшую муху.

– Зачем вы пристали к этой мелюзге? – вскинулся Мармеладов. – А, понимаю. Вы и меня хотели бы вот так же прихлопнуть.

Он резким движением поймал пролетающую муху, и поднес кулак к уху.

– Ругается. Костерит меня по-мушиному, хотя понимает, что находится целиком и полностью в моей власти. Я ведь в любой миг могу раздавить тварь дрожащую… Но не стану, сударыня, не стану. Зачем губить безвинное создание, пусть себе летает.

Сыщик пересек комнату, открыл форточку и выпустил муху. Постоял немного, вглядываясь в ночное небо.

– Отдайте письмо и покончим с этим! – прервал он затянувшееся молчание.

– У меня его нет, – флегматично произнесла певица.

– Бросьте, Жи-Жи, вы же сами выдали, где оно лежит.

– Можете обыскать этот шкап, если желаете, но вы ничего не найдете.

– Разумеется, не найду. Ведь как только я отвернулся к окошку, вы метнулись к шкапу, достали смятую записку из кармана плаща и спрятали на груди. Не отрицайте, я это видел.

– Как вы могли это видеть, если даже головы не повернули! – в запальчивости воскликнула она.

– В оконном стекле, как в черном зеркале, отражается вся комната, – пояснил сыщик и добавил, подходя поближе. – Отдайте письмо, иначе я отниму его силой.

– Не посмеете! – прошипела певица. – Я наслышана о том, какими жестокими бывают иные полицейские, но все же они обязаны соблюдать приличия.

– Тогда мне вдвойне повезло, ведь я не полицейский, а преступник, отбывший срок за убийство, совершенное в этом городе много лет назад. Вам же, напротив, не повезло вдвойне.

Фиалки в ее глазах увяли от холода, сквозившего в голосе Мармеладова.

– Берите, и будьте прокляты! – дрожащей рукой Жи-Жи вынула из-за корсажа скомканный лист бумаги. – Ненавижу вас! Вы с мухой обошлись куда бережнее…

– Муха утомляет своим жужжанием, но вреда от нее никакого. Вы же напоминаете осу – тонкая талия, яркая раскраска и ядовитое жало, – сыщик пробежал глазами по строчкам, убедился, что это то самое письмо, и повернулся к певице. – Но я вырву ваше жало навсегда, уж будьте уверены!

– Что вы хотите за эту писульку? – она все еще не смирилась с поражением и попыталась отыграться. – Намекните или скажите прямо, я все исполню.

Мармеладов пытливо посмотрел на Жи-Жи.

– Денег хочу.

– Сколько? – обрадовалась она.

– Все, что отдал вам поручик Изместьев. Вы должны завтра же в моем присутствии передать ему пять тысяч рублей. Тогда письмо вернется к вам.

– Но я не представляю, где его удерживают…

Певица осеклась и вновь заметалась взглядом по комнате.

– Стало быть, его где-то удерживают. Вам известно где?

– Не скажу. Не могу сказать, – Жи-жи задумалась на мгновение, затем кокетливо надула губки. – Вот что, приходите завтра. Я договорюсь, чтобы вам устроили встречу с Александром. Приходите ко мне ближе к обеду, заодно и о деньгах потолкуем.

VII

Летние ночи в Петербурге куда более приспособлены для прогулок и сочинительства стихов, но для сыскного дела годятся именно такие – осенние, безлунные, когда даже газовым фонарям не хватает силенок, чтобы разогнать тьму.

Мармеладов обошел неклюдовский дом и притаился у соседнего особняка, в укромном месте между дровяным навесом и кряжистой старой липой. Отсюда просматривалась черная лестница и крыльцо, скудно освещенное лучами из двух плохо зашторенных окон.

Сыщик ждал около часа, прислушиваясь к поскрипываниям и покряхтываниям города.

Вот ведь странность: Петербург вчетверо моложе Москвы, и двухсот лет от роду не сравнялось, но все здесь уже прогнило, износилось и обветшало. Днем он выставляет напоказ изысканные фасады, сапфировые реки и изумрудные сады – так распутный жуир, прожигающий жизнь с юных лет, скрывает под яркими камзолами, что тело его изъедено снаружи язвами, а изнутри – сифилисом. По привычке пудрит лицо и помадит шевелюру, но уже не может распрямиться во весь рост и гордо посмотреть вокруг, как во времена великого императора. Он прежде времени состарился и скособочился, пригибаясь к земле, оттого и скрипит каждым ставнем да половицей, как замшелая деревушка. Оттого и люди здешние ходят сгорбившись, почасту оглядываясь, прижимая руки к груди, словно прячут украденное сердце и боятся, что его вот-вот отнимут.

Взять хотя бы Герасима. Выскочил на крыльцо, заполошно зыркнул по сторонам, спустился бочком – чисто балтийский краб. Вывернул из мостовой булыжник и торопливо спрятал под ним клочок бумаги. Письмо? Отсюда не разглядеть.

Сыщик дождался, пока спина в розовой ксандрейке скроется за дверью и скользнул к тайнику. Камень поддался легко, видимо, частенько переворачивают, под ним оказалась ямка, крохотная – с кулачок ребенка. Мармеладов развернул обрывок гербового листа, но никаких записей не обнаружил. В неярком свете, пробивающемся из-за штор, блеснула золотая монета. Да не одна! Шесть полуимпериалов, те самые, что достались небритому конферансье минувшим вечером. Ловок, половой! Стянул денежки у хозяина и поспешил спрятать снаружи, чует, шельмец, что тот, обнаружив пропажу, заставит слуг поснимать сапоги и карманы вывернуть, все пожитки перетрясет. Дом обыщет сверху донизу, а на улицу выглянуть не додумается. Золотишко отлежится, под камнем-то, неделю-другую…