Стасс Бабицкий – Пиковый туз (страница 48)

Князь оцепенел, не в силах двинуться с места.

А Мармеладов схватил девушку в охапку и потащил в сторону от железной дороги, натягивая подпиленный шнурок в надежде, что тот не выдержит и лопнет. Повезло. Поезд пронесся, взметая волосы и обжигая горячим паром. Сыщик разглядел щербатое колесо с двумя выбитыми спицами. Успел подумать: «именно оно через миг меня бы отутюжило», и упал в душистые травы, крепко прижимая к себе Анну.

Машинист успел заметить людей и, перемежая матюги с молитвой, дернул тормозной рычаг. Во чреве паровоза взвизгнули буксы, заскрипел кривошип. Колеса резко встали, выворачивая сцепные дышла, будто заламывая руки от горя. Но огромную махину потянуло дальше. Прежде чем окончательно остановиться, «двойной Ферли» издал тоскливый свист, извиняясь за то, что подмял под себя напуганного дворянчика.

Быстряков подбежал к сыщику.

– Ох, барин, дела! – возбужденно тараторил он. – Кошмарное зрелище, а вместе с тем завораживает.

От вагонов бежали ливрейный слуга и кочегар, из ельника вынырнул кучер.

– Вот где они, выходит, карету спрятали! Ежели мы их экипаж заберем, на время… А моих лошадок позади привяжем… Не верхом же нам в Москву ехать?!

Мармеладов смотрел не на карету, а в другую сторону. Из вагона вышел седой господин в древнем камзоле. Лакей помог ему спуститься по ступенькам, а дальше старик опирался на трость. Князь Апраксин тешил свое любопытство, не имея точного представления, кого раздавил поезд. Через минуту он упадет на колени и заголосит, по-бабьи всплескивая руками, над телом родного сына, единственного наследника паровозной империи.

– Надо убираться отсюда, пока эта компашка на нас не набросилась, – шепнул Ефим.

– Верно. Отнеси барышню, осторожнее, как хрустальную. А я догоню.

XLI

В карете Мармеладов, наконец, рассмотрел лицо Анны. Прежде и впрямь достойное кисти Брюллова, теперь же безнадежно-высохшее. В пепельных глазах еще можно было заметить или, скорее, предположить отблески недавнего огня, но губы сжались в тонкую щелочку и стали серыми. Девичья припухлость щек растаяла, как снежные сугробы, а от левого виска к подбородку тянулся уродливый шрам.

– Зачем вы спасли меня? – спросила она тихонько. Голос приятный, хотя и сильно хриплый. – Не дали умереть, вопреки моему желанию. Что плохого я вам сделала?

Сыщик понял, а вернее тонко почувствовал, что любой неправильный ответ или резкое слово отпугнут барышню. Поэтому промолчал.

Крапоткина тоже затихла, откинувшись на подушки. Она неотрывно следила за своим vis-à-vis, но тот не шевелился и почти не дышал, обратившись в истукана. Жалости от такого не дождешься.

– Послушайте… Отпустите меня. Дайте распорядиться жизнью по собственному усмотрению. Вам-то безразлично… А я заплачу тысячу рублей! Или, коль вам угодно, – юбка скользнула вверх, обнажая стройные ноги, – берите меня. Поверьте, я умею угождать мужчинам. Такое наслаждение подарю… Вы ни с кем доселе подобного не испытывали. Хотите?

Мармеладов скользнул взглядом по ее напряженному телу. Лицо Анны свела судорога – то ли от боли, то ли от брезгливости, но скорее, от горьких воспоминаний, в которых перемешались печаль, отвращение, стыд, а сверху давит осознание вопиющей несправедливости: почему, почему все случилось именно так?! Она через силу улыбнулась и повторила:

– Хотите?

– Честно говоря, я хочу спать. Три ночи в полубреду, а днем – погони, драки, стрельба… Это безумно утомляет. Поэтому, с вашего позволения…

Зажмурился. Уютно примостился в углу, чувствуя кожей удивление и легкую досаду девушки. Та помолчала, а после спросила с вызовом:

– Неужто сможете заснуть? Под боком – убийца, зверства которого напугали целый город. Вам не жутко?

– Нет. Я ведь тоже убийца. Девять лет назад… А, впрочем, вздор! Будете готовы поведать свою историю – разбудите меня.

– Не бывать этому!

В отчаянии Крапоткина дернула дверцу кареты, но та не поддалась. По просьбе Мармеладова извозчик перед отправлением задвинул навесной засов и превратил экипаж в темницу на колесах.

Полчаса или чуть более того девушка всхлипывала. Потом раздумывала, уставившись в одну точку. Когда же под колесами застучали булыжники московских улиц, а окна кареты облизнули первые сумерки, Анна пересела ближе к сыщику.

– Однажды я поклялась не доверяться ни одному человеку. Никому больше. Но сейчас волею судьбы, я в вашей власти, сударь. Выслушайте, а после – осталась в вас хоть капля сострадания?! – дайте умереть. Зовут меня Анной, но вы это и так знаете…

Жизнь юной дворянки изобиловала трагедиями, маленькими и огромными. Отец ее, князь Лев Крапоткин, прошел без единого ранения Крымскую войну, но в самом конце, при штурме турецкой крепости Карс, погиб от шальной пули. Было это 17 сентября 1855 года. А на следующий день Анна родилась на свет. Первое время княгиня умудрялась обеспечивать достойное образование дочери, нанимая опытных воспитательниц и гувернера-француза. Последний оказался редкостным подлецом – воспользовался доверчивостью вдовы, проник не только в сердце и опочивальню Ее сиятельства, но также был допущен к семейной казне. Большую часть которой выкрал однажды ночью и был таков. Затем император подписал вольную крестьянам и доходы от имения упали втрое. Madame Крапоткина, между тем, не собиралась отказываться от великосветских удовольствий – давала балы, выезжала в Ниццу и Бад-Дюрхайм. В день семнадцатилетия дочери продала последнее колье работы итальянских ювелиров. Денег хватило на пару месяцев, а там уж стала подступать нищета.

Мать решила немедленно выдать Анну замуж, желательно за богатого дворянина, но сгодился бы и купчина-толстосум, пожелавший таким путем приобрести титул. Женихи оказались старыми либо одышливыми и противными. Напуганная невеста побежала к дальнему родственнику, служащему при дворе, и на коленях умоляла пристроить ее фрейлиной, чтобы отложить ненавистный брак. Тот не отказал, тем более во дворце поселилась г-жа Долгорукова, – на правах непонятных и неприличных, – что потребовало увеличения числа придворных дам. Узнав об этом предательстве дочери, княгиня слегла с нервной болезнью и неделю спустя преставилась. Анна же прекрасно чувствовала себя в придворных покоях, завела подруг – более всего ей были милы Лиза, Варя и Машенька. Вместе они проводили свободное время, более опытные фрейлины наставляли новенькую по части придворных интриг.

Новый 1873 год княжна Долгорукова встречала вдали от Зимнего дворца. Она носила ребенка от Александра Второго, и срок был большой, скрывать положение уже не получалось. Поэтому Екатерина Михайловна загодя уехала в Москву. На Рождество устроили гулянья в Нескучном саду и потехи, а после начались святки, и первой затеей фрейлин было сыграть в карты. Истосковались за время поста без этого развлечения, устроили большой турнир. Анне и Лизе достались за стол барон фон Даних и граф Ожаровский.

– Они сговорились против меня. Подстроили каверзу. Барон сам впоследствии хвастал, как ловко карты передергивал.

– А играли вы в мушку[125], – догадался Мармеладов. – Я прежде не сообразил, ведь игру эту уже позабыли в картежных клубах, она чрезмерно долгая. Но при дворе осталась – благородным вельможам торопиться некуда. Отсюда и пиковый туз, он главная карта и бьет даже старший козырь.

– Барон этим тузом постоянно меня срезал. Посмеивался при этом, приговаривал: «Куда мушка полетит, там и денежка лежит!»

Фрейлина проиграла свое жалованье, а сверх этого осталась должна огромную сумму. Курляндец потребовал вексель. Граф вступился и предложил оплатить долг в обмен на обещание Анны Львовны посетить костюмированный бал в доме на Полянке. В ближайшую пятницу. Пребывая в растерянности, она согласилась. На маскарад поехала с подругами, полагая, что в их присутствии ничего страшного или постыдного не произойдет. Но обманчивое впечатление рассеялось в мгновение ока.

В полутемной зале собрались около тридцати гостей. Все, как и положено на святочных гуляниях, в масках – фавны, клювастые птицы и карточные шуты. Но при этом голые. Они плясали, извиваясь под музыку двух скрипок и флейты, то был немыслимый, заморский танец с вычурными коленцами. Фрейлины сорвали с Анны платье из серебристого громуараи втолкнули в круг танцующих.

– Я тогда так кричала… Навсегда порвала связки. Раньше петь любила, теперь не могу. И забыть не могу. Какие бы гнусности со мной не вытворяли, а тот самый первый вечер не стирается из памяти. После бала меня увезли в Чертаново, посадили на цепь и продержали в подвале больше двух лет. Каждый месяц вывозили на маскарады. Временами барон требовал к себе на ночь и меня привязывали к кровати крепкими веревками, чтобы не сбежала.

Она все-таки улизнула. Подгадала минуту, когда слуги потеряли бдительность, и скрылась в лесу за усадьбой. Но фон Даних со сворой собак мигом догнал и приволок обратно. У него гостили три фрейлины, которые взялись наказать беглянку: пороли ее на конюшне кнутом, жгли лучинами. А Лизавета взяла кривой нож – таким лошадиные копыта чистят, – и рассекла левую щеку. Нарочно оставила шрам, на память, пусть впредь неповадно будет.

В ту ночь Анна ворочалась на соломе в темнице и впервые мечтала не о том, чтобы поскорее умереть, как это бывало прежде. Нет, она хотела выжить любой ценой, чтобы отомстить.