Стасс Бабицкий – Пиковый туз (страница 50)

– Я и думать про них забыла в последние дни. Давеча во дворе монастыря Апраксин спросил: известно ли мне, где эти проклятые письма. Ответила: нет. А ведь он мог обыскать меня или проверить после смерти. Князь хотел шантажировать дворян так же, как и барон его самого шантажировал. Нельзя, чтобы это оказалось в руках алчных людей, – она протянула письма сыщику. – Возьмите и дайте слово, что сможете прекратить эти маскарады, господин полицейский!

– Клянусь! Хотя вы опять не правы. И в честь чего меня все принимают за полицейского чина?

– Это взгляд… Будто вы видите меня насквозь, всю черноту и грязь.

– Я сам прошел через подобное отчаяние, на кровавую дорогу свернул. Поэтому могу различить не только грязь и мрак, но также боль и страдания ваши.

Анна прижала руку ко рту, стараясь подавить крик, который рвался наружу. Немного помолчав, спросила робким голосом, каким школяр обычно спрашивает учителя об оценке, или мать больного ребенка просит доктора раскрыть ей диагноз.

– Но если вы прошли через подобное… Скажите, эта тоска, ощущение безнадежного одиночества… Уйдет ли? Удастся ли душу свою успокоить?

Мармеладов покачал головой.

– Можно затеять любое перерождение. Отбыть каторгу, пойти в церковь или увлечься новомодным учением madame Блаватской и научиться летать. Но это ничего не изменит. Когда переступаешь закон, ты начинаешь иначе дышать, иначе видеть. Сердце бьется в другом ритме… Знаете, какой у меня самый навязчивый кошмар? Не жертвы мои, безвинно загубленные, нет. Снится, как подхожу к зеркалу и вижу себя, но того, на десять лет моложе. Голодного, оборванного, со щеками впалыми и небритыми, с лихорадкой в зрачках… Замышляющего убийство. Хочется крикнуть: «Все твои думы, идеи, теории – ложь! Не делай этого!» А голоса нет. Хочется разбить зеркало, но руку поднять не получается.

– И часто посещает вас этот кошмар? – переставая дышать, спросила она.

– Каждую ночь.

XLIII

Обстановка в кабинете следователя Хлопова по-прежнему была нарочито неуютной. Дежурный унтер-офицер привез Мармеладова в казенном экипаже и вел от входа, чуть ли не под конвоем. Ждать приказал таким тоном, от которого у большинства людей трясутся поджилки. Но сыщика это не смутило. Он шагнул к огромному шкафу с картотекой. Стал выдвигать ящички и убедился: большинство содержит лишь одну или две анкеты преступников, а четверть и вовсе пустые.

– Их следственное ремесло, – прошептал язвительно, в привычной манере, – сплошное надувательство.

– Не могу согласиться, Родион Романович. Не предполагали, что узнаю ваше имя? Удивляться нечему: сведения о вашем прошлом в полицейской картотеке сохранились. Я их изучил, – тайный советник Чарушин слишком ценил свое время и потому безотложно перешел к сути. – И добавил целую главу о неоценимой помощи полиции Москвы и охранному отделению Петербурга. Хотите занять этот кабинет, вместе с должностью? Замолвлю словечко. Прозорливые сыщики нам пригодятся.

– Благодарю, но я уж лучше частным образом. Где же следователь? Пригласил меня и довольно настойчиво, а сам исчез.

– Это я позвал, от имени Хлопова. Кстати, отныне его дразнят Прохлоповым – упустил убийцу фрейлин, прохлопал ушами! Отстранили лопуха от следствия и повелели немедленно прибыть в Петербург для решения дальнейшей судьбы. Сошлют в Сибирь, в ледяную и снежную губернию. Работать дознавателем в каторжном краю… Ирония судьбы меня, признаться, забавляет.

Он поискал глазами зеркало, открыл дверцы шкапа – может внутри? Нет ничего. Странно, неужели прежний обитатель наплевательски относился к своему внешнему виду?! Из кармана выплыл miroir grossissant[126] в черепаховой оправе. Подкрутив усы, Прохор Степанович уселся в любимую позу, на краешке захламленного стола.

– Жаль, не удастся допросить г-жу Крапоткину под официальный протокол. Но довольно и ваших объяснений, представленных вчера в участке на Зубовском бульваре, – он достал из другого кармана документ, вчитался и хмыкнул. – Этот пассаж особенно впечатляет: «После чистосердечного признания и искреннего раскаяния, преступница, против всякого чаяния, вырвалась из кареты, которая проезжала по мосту, перевалилась через огородку и упала в реку. С минуту плыла спиной кверху, но вскоре намокшая юбка утянула ее ко дну…» А в ваших руках остался лишь серый шарф, слетевший с головы утопленницы?

Мармеладов подтвердил.

– С другой стороны, может и к лучшему повернулось. Вдруг эта ваша Анна…

– Моя?

– Уж точно не моя, – от ухмылки его усы по-тараканьи зашевелились. – Вдруг она стала бы запираться, отнекиваться. Поди еще до суда доведи… А присяжные могли сжалиться над поруганной девицей и, не дай Бог, выпустить убийцу на свободу. Нам это некстати, правда?

Сыщик молчал, не мешая ему красоваться.

– Дело Пикового Туза стало достоянием публики. Старый князь Апраксин потребовал отыскать виновных в гибели его сына. Причем не в той, что произошла на рельсах железной дороги. В духовной гибели. Его сиятельство прознал об извращенных маскарадах и поклялся выжечь их с корнем. Учитывая его богатство, связи при дворе, родство с тремя судьями и двумя прокурорами… Выжжет, будьте уверены. Награду назначил немалую. Следователей из Петербурга прислали дюжину – сплошь тайные советники, – но арестовать некого. Ожаровский уехал в Европу. Баронесса повесилась на дыбе – да, представьте, удавилась насмерть нынче утром. Столько всего произошло, пока вы отсыпались до полудня!

– В таком случае позвольте предложить вам, – Мармеладов выложил стопку писем, перехваченную широкой лентой, – путеводную звезду. Секретный архив фон Даниха, в том числе и список общества двойной розы, за который старик Апраксин заплатит сполна.

Чарушин вцепился в бумаги, не веря до конца, что это происходит наяву. Вырвал из пачки один лист, прочел наискосок, другой, третий…

– Вы поистине бесценный человек!

– Да. И хотя цена мне не назначена, но все же вам придется распахнуть кошелек. Купите извозчику Ефиму Быстрякову новую лаковую коляску, и, пожалуй, выдайте позолоченную бляху. Он любит хорохориться.

– А лично вам?

– Мне достаточно заметки в «Ведомостях» про то, как вы утерли нос дюжине высоких чинов из Петербурга. Только пусть ее напечатают за подписью г-жи Меркульевой и на день раньше, чем в «Известиях».

– Даю слово от имени Берендея, моего давнего знакомца!

На прощанье радушно пожали друг другу руки. Когда сыщик был уже на пороге, Чарушин окликнул его:

– Минувшим вечером князь Апраксин увидел сына, раздавленного колесами паровоза… Залитого кровью, без единой целой косточки… Какой дерзостью или жестокостью, – а может статься, и безумием, – нужно обладать, чтобы подойти к безутешному старику и сказать: «Не плачьте о нем, юному развратнику и безбожнику воздалось по заслугам!» Верно ли мне передали слова ваши?

Мармеладов кивнул и вышел.

XLIV

– Отпустил, значит, – недовольно прогудел Митя. – Она мне чуть сердце не вынула, а ты ее на свободу…

Почтмейстер сидел в отдельных покоях особняка Долгоруковых за совсем другим столом. Вместо бумаг и пресс-папье перед ним были: студень, солонина, жареный тетерев, мясной пирог и пирожки с капустной начинкой, каша с грибами, марципаны – коль скоро хватит аппетита на десерт. А, и суп, конечно, как прописал доктор, слуга уже наливал дымящуюся уху из огромной супницы с вензелями.

– Представь себе, отпустил, – примирительно улыбнулся Мармеладов. – Но тебе грех жаловаться. Во-первых, приключение было знатное, в почтовой конторе за год ничего более яркого не происходило. А во-вторых, благодаря этой царапине, ты имеешь возможность задержаться у Долгоруковых подольше.

– Царапине? – Митя насупился сильнее.

– Я встретил лекаря на лестнице, он разрешил забрать тебя домой сейчас же.

– Это он ревнует или завидует, глядя на кулинарные изобилия, которые здесь подают. Ты голоден, братец? Еды хватит на эскадрон, присоединяйся без стеснения…

– Спасибо, но я поспешу. Обещал одному дворянину из далекой деревни поведать подробности об этом следствии, о судьбе Анны, смерти Апраксина и бегстве Ожаровского…

Митя скривился, словно ему пришлось грызть орешки больным зубом.

– Не напоминай про графа.

– Обидно, что эдакую гадину защищал?

– Хуже. Получается: и убийца, и мучитель-садист, – оба избегнут кары? Это уже не просто обидно, а страшно. Вся наша империя, вся мировая цивилизация держится на одном понимании: за любое преступление обязательно последует наказание!

– Юная фрейлина Крапоткина много выстрадала за эти два года, ей и пожизненная каторга покажется медовой коврижкой. Считай, заранее отбыла свой срок.

– Оттого заимела право кровь пролить? – почтмейстер с сомнением рассмотрел тетерева, отодвинул и принялся за мясной пирог. – Ты же сам говорил, оправдаться можно любой идеей и себя обмануть, но меньшим злом при этом не станешь.

– Говорил, говорил, и от слов своих не отказываюсь, – Мармеладов, сцепив руки за спиной, уставился в пол. – Но я ошибся в некоторых рассуждениях. Так бывает, когда заглядываешь в бинокль и все видится огромного масштаба, а перевернешь, заглянешь с другой стороны… Не было в этой девушке никакого василиска. Знаешь, как она убивалась, что тебя – невинного человека! – пришлось заточкой пырнуть? Из-за этого и топиться хотела, и на рельсы легла по доброй воле. За тебя переживала, прощения просила…