Стасс Бабицкий – Пиковый туз (страница 41)

– Есть и высший суд.

– Ха! Мой бог – паровой двигатель, на него молюсь и уповаю. Отец недавно учредил Московское паровозное общество. Слыхали? Это я его убедил. Затерзал идеями. И знаете что? Мой старик уже не хочет жить по-другому. Железную дорогу проложил до собственного завода в Очаково. Из усадьбы в Говорово, почитай, десять верст! Выписал шотландский паровоз, «Двойной Ферли», самый мощный в мире! Утром отец едет к заводу. Завтракает в вагоне, газеты читает. Вечером обратно, с ужином и книгами. Точно по часам: в девять утра туда, в шесть вечера назад. А на заводе паровозы делают, рельсы, шпалы, костыли. Семья наша совсем скоро станет самой богатой в империи, а наследник единственный. Я!

– Прогресс неумолим, спорить не стану. Но в вопросах моральных ваш батюшка человек старой закалки. Поди, и невесту вам подыскал, из достойной фамилии? А узнает про ваши забавы с Ожаровским, пожалуй, наследства лишит.

– Вы насмехаетесь надо мной как этот проклятый фон Даних, гореть черной душе в аду! Что вам известно о его письмах?

Так вот почему князь требовал оставить сыщика в живых. Ради ответа на этот вопрос. Стало быть, барон хранил записки или вел подробный дневник. Апраксин осведомлен, что компрометирующие бумаги не сгорели во время пожара в загородном имении. Но кто сейчас владеет этим сокровищем – не знает, и страстно желает выяснить.

– Я догадываюсь, кто может их прятать… Убийца фрейлин. Пиковый Туз. Не мешайте мне изловить гадину и я верну вам письма. Но с условием: больше никаких маскарадов!

– Ус-с-словие? Ты, смердящий пес, осмеливаешься выдвигать условия? – тень подпрыгнула от негодования. – Шантаж? Не позволю! С одним вымогателем расправился и тебя, crapule[113], не пощажу!

Князь распалял себя, подзуживал, но никак не решался нанести смертельный удар. В уголках его красиво очерченных губ собралась пена, словно у загнанного скакуна. Кончиком шпаги подтолкнул Мармеладова к забору, их тени слились в многорукое чудовище. Кривое и уродливое, как очертания былых грехов. Обидно, что в предсмертный миг вместо воспоминаний о материнской заботе, нежности сестры или всепрощающей любви той, единственной, в голову лезут демоны прошлого.

В пятно света шагнули три тени. Привратник сотоварищи? Нет, вроде с другой стороны вынырнули. А, понятно: в доме без окон обнаружилась-таки неприметная дверца. Распахнулась тихо, не скрипнула, хотя на вид рассохшаяся и держится на честном слове.

– Талан да рахман[114], лапсердак! – осклабился бородач в черной рубахе. – Что за добычу ты нам привел?

Свистнул в кулак, чтобы соседей не всполошить. Из притона вышли, сыто-пьяно покачиваясь, еще шесть или семь разбойников. Часть из них умело скрутила прислужников, вдавливая мордами в бревенчатую стену. Зашарили по карманам.

– Кореша, не губите! – сипло затянул привратник. – Я свой.

– Наши кореша – люди вольные, а ты, трясогузка ливрейная, завали фонтан!

Остальные рассыпались веером и окружили Апраксина. Тот отмахнулся, вычерчивая сверкающий полукруг.

– Ни шагу дальше!

Бандиты захохотали. Один, с носом, похожим на груздь, стал угрожающе закатывать рукава. Оружие нацелилось на него. Другой, в красных сапогах, рванул на груди рубаху. Острие качнулось в ту сторону. Третий грабитель щелкнул пальцами. Дворянчик в панике закусил губу и обернулся на звук. Из-за спин выпрыгнул лохматый юнец, ловко кувыркнулся под суетливым клинком и шмякнул кистенем по запястью. Шпага покатилась по камням с бессильным звоном. Князь взвыл. Лиходеи мигом его заграбастали и вывернули руки за спину.

– Прочь, свиньи! – Апраксин яростно задрал подбородок. – Я князь!

Архипка ответил короткой, но ошеломительной затрещиной, а тот самый мальчишка ехидно произнес:

– Это ты в имении своем аль во дворце – светлость. А здеся, в темном углу, никакой светлости нету. Есть лишь жирный петушок, которого мы ощиплем.

– Верняк! Сымай обруча[115], братва. Зырь, а бока скуржавые[116]. Зато с паутиной[117]!

Про Мармеладова все забыли. Он похромал к выходу из тупика, поминутно ожидая гневного окрика или, напротив, приветного «эй, лапсердак, а буснуть с хиврой[118]?» Но за спиной продолжался веселый галдеж – у князя нашлось, чем поживится.

Кареты в переулке не оказалось. Кучер уехал, чтобы не привлекать ненужного внимания. Даст круг и вернется. Успеет ли спасти хозяина? Городовых на помощь позвать? Напрыжник сотоварищи вряд ли пойдут на убийство, но отпинают знатно, ногами в висок, чтобы жертве память отшибло. Впрочем, сыщик не испытывал жалости к человеку, пославшему по его следу наемных убийц. Дважды!

Что дальше? Садисты не успокоятся. Баронесса, Ожаровский и прочие «слоны» употребят свое влияние, чтобы остановить наглую «моську», пока та не залаяла на всю округу об их постыдных секретах. А способов у них множество. Пристрелят из-за угла. Посадят на цепь в отдаленном поместье. Обвинят в насилии над г-жой фон Диц, арестуют и после удавят в камере. Или засудят – никакого снисхождения бывшему каторжнику! Кто прислушается к его разоблачениям? Решат: выгораживает себя, жулья харя. Еще и за клевету на достойных вельмож прибавят к сроку годок-другой. Порфирий, может, и поверит. Как с ним связаться? Письмо в Петербург не дойдет, перехватят по дороге. Разве что через Митю – да, да, он же почтмейстер! Но сейчас к нему, в долгоруковский дом, дорога заказана. Курляндка в прекрасных отношениях со старой княгиней, уже наврала, поди, разных небылиц. Скрутят на пороге и в подвал с ледником, околоточного дожидаться. Так что и в полицию лучше пока не соваться.

Дежурный у полицейского участка на Ордынке проводил Мармеладова недоверчивым взглядом. Солидный господин, вроде не пьяный, а при том сюртук рваный, кровь на щеке и ногу приволакивает… Собрался уже окликнуть, расспросить, но вдруг из переулка грянул вопль: «На помощь! Убивают!» Городовой дунул в свисток, скликая подмогу, и убежал, придерживая шапку из коломянки[119].

Сыщик зашагал к реке. На квартиру возвращаться нельзя. Ну-как засаду устроили? Или нагрянут под утро и возьмут в оборот. Отсидеться надо где-нибудь… Где точно не станут искать… В редакция «Ведомостей»! Это тут, буквально за углом. Сторож пустит переночевать, он Мармеладова хорошо знает. А к рассвету, глядишь, и мудрости прибавится.

XXXIV

Во втором этаже горел свет. Сторож? Нет, этот свечи жечь не станет, неграмотный и огарком обойдется. А тут иллюминация – не иначе заработался кто-то в общей комнате: читает, а скорее всего, пишет…

Мармеладов постучал в дверь, негромко, но решительно. Уже по раздавшимся шагам понял, что визиту его вряд ли обрадуются. Добро бы ступеньки застонали под грузной поступью одного из откормленных фельетонистов или скрипнули, прогибаясь от топота шустрого репортера. Но нет, лестница едва вздохнула, когда на нее ступила легкая ножка той, с кем встречаться не хотелось.

– Вы? – удивление и обида смешались в чудном контральто, а праведный гнев взболтал их, превращая в шипящую пену. – Вы смеете приходить ко мне, после того…

Девушка приоткрыла окошко на двери, через него по утрам выдавали пачки газет уличным разносчикам. Захлопнула в бешенстве, обрывая собственную фразу, сыщик едва успел удержать рукой.

– Лукерья Дмитриевна! Позовите сторожа.

– Кого? Эту пьянь? Он засиделся в кабаке и явился час назад в совершенно скотском состоянии. Я послала его проспаться в помойной яме. И вы убирайтесь туда же.

– Луша, мне грозит смертельная опасность. Пожалуйста, отворите!

Засов лязгнул и отполз в сторону. Нигилистка стояла в дверном проеме, сжимая в левой руке свечу, а в правой – то самое, остро заточенное шило, которым метранпаж выковыривает из железной страницы разбитые и стертые буковки. Испытующим взглядом она ощупала и даже слегка выпотрошила нежданного гостя.

– Входите, негодный человек.

Повернулась на каблуках. Пошла наверх, освещая дорогу. Молчание давило на плечи мельничным жерновом, но чувствовалось – эта подчеркнутая отстраненность и холодность вот-вот перетрутся в муку. И впрямь, обернувшись на площадке второго этажа, она спросила почти дружелюбно:

– Хотите чаю?

Фарфоровые блюдца из разных наборов, чашки с отколотыми краями и чуть заметными трещинками, многие с обломками вместо ручки. Сервиз в комнате репортеров напоминал потрепанный пехотный полк, вернувшийся из баталии. Лукерья выбрала из пестрой компании самые целые, налила теплой водицы – давеча был кипяток, но самовар давно простыл. Да и завар жиденький, «трижды просватанный», как называют его в трактирах. Откуда тут взяться хорошему? Газетчики все делают наспех, постоянно суетятся, куда-то опаздывают, и не замечают, какую бурду им подают. Мармеладов пил, стараясь не кривить лица. Хозяйка наблюдает, не ровен час – психанет.

– Я сегодня побывала в переделке, – голос успокоился, словно море после бури, но всем известно, у моря характер переменчивый. – Сперва чуть не померла со скуки, пока этот… Крошка Цахес в вицмундире задавал свои вопросы… «Где вы изволили быть такого-то числа, поздним вечером? А сякого-то?» Отвечаю: «Дома, спала!» Есть у нормальных людей по ночам такая привычка. А этот… Ухмыльнулся паскудно, будто рожу салом вымазал, и спрашивает: «Кто подтвердит ваши показания?» Намеки себе позволяет. Я не дрянь какая, а порядочная девушка! Еще и добавил: «Вы из французской стороны недавно прибыли, там обычаи фривольнее наших…» Вскоре я утомилась от сей комедии и дала отповедь плюгавому мозгляку.