Стасс Бабицкий – Окаянный дом (страница 16)

Станет такой просыпаться спозаранку и ехать на Пречистенку, чтобы пожаловаться на скуку? Исключено. Не похож он и на похмельного, хотя налицо мешки под глазами Плохо спит. Чем-то обеспокоен. Стало быть, тоскует не без причины. Надо подождать, что скажет дальше. Возможно, все и прояснится.

— Мне в Ярославле каждая собака кланяется. На моих мануфактурах ежедневно три тысячи пудов пряжи вертят, — Игумнов говорил без хвастовства, перемежая слова тяжкими вздохами. — Я разных тканей в год произвожу столько, что хватит Москву укутать по Камер-Коллежскому валу в десять тысяч слоёв!

Он зачерпнул с клумбы вязкую жижу, оставшуюся после недавнего дождя, и размазал по затылку.

— Прииски золотые на сибирской земле… А счастья нету!

Игумнов заревел по-медвежьи. Вскинулись могучие руки к розовеющему небу, да тут же рухнули, а вслед за этим жестом развалился и сам купец, будто выгоревший изнутри храм — заскулил, запричитал. Сквозь всхлипывания пробивались отдельные слова, но попробуй разбери хоть что-нибудь в эдакой тарабарщине! Сыщик терпеливо ждал. Вскоре из пепла невнятных звуков потянулись первые ростки здравого смысла.

— Супружница законная мечтает оттяпать мой дом в Замоскворечье. Видали вы тот дом? Цельный дворец! Изразцы на фасаде. Сорок комнат и в каждой мебеля заморские. А ягарме этой туда вход заказан. Ох и мерзкая баба! За двадцать лет надоела хуже мозолей на пятках. Фабрику ей подарил, чтоб отстала… Так нет же, вцепилась, как эта проклятущая безделица. Давит, давит, а хрен сорвешь.

Он выставил безымянный палец, чтобы Мармеладов убедился — шишка на суставе, разросшаяся за долгие годы, мешает снять обручальное кольцо.

— Я готов отрубить себе правую руку, только чтобы с Маришкой быть. Все отдам, в рубище останусь, но любить ее буду до последнего вздоха! А она…

— Послушайте, — перебил Мармеладов. — Мне понятна причина вашей беспросветной тоски. Но я не такой уж дока в амурных делах и вряд ли сумею дать толковый совет, как вам половчее развязать этот узел с женой и любовницей.

— Да разве ж я за советом пришёл?!

Купец снова остудил горячую голову мокрой грязью, помолчал, собираясь с мыслями, и выпалил:

— Маришка исчезла!

— Давно? — тут же заинтересовался сыщик.

— Неделю назад… Боюсь, как бы с ней ничего худого не приключилось.

— Тогда заходите в дом. Не люблю обсуждать подобные истории при свидетелях.

Любопытные носы, торчащие из соседних окон, разочарованно засопели.

Игумнов переступил порог и сразу полез в карман за пачкой ассигнаций. Отсчитал пять, потом оглядел причиненный ущерб и добавил ещё. Аккуратно положил деньги на угол стола, не испачканный чернилами.

— Примите за погром.

— Пустяки! — отмахнулся сыщик. — Давайте сразу к самой сути. Предполагаю, вы крепко поссорились перед тем, как Маришка исчезла?

Купец удивленно заморгал.

— Ох, и тонкое чутье у вас, господин Мармеладов. И хотел бы скрыть… Да какой в том резон? Расскажу все как на духу. Мы недавно вернулись из Парижа. Бесспорно, красивый город и вино там замечательное, но… Суета через край! Нет привычной степенности, все куда-то бегут, быстрее, быстрее! Ноги оттопчут — и хоть бы кто извинился. В экипажи набиваются впятером. Даже чаевничают наспех в этих своих «бистро»… Ну что за люди, а?! Накопилось во мне раздражение, но я виду не подал. Терпел ради Маришки. По возвращении сразу поехал на ярославские фабрики с инспекцией. А там наизнанку все вывернуто. Баржи с товаром застряли в порту, две дюжины ткацких станков поломанные стоят, красильщики пряжи спьяну цвета перепутали… А приказчики, сволочуги, и в ус не дуют! Опять сдержался, никого не взбубетенил. Думаю, сейчас приеду в Москву, девонька моя ненаглядная споет романс, поцелует горячо — я и успокоюсь.

Игумнов огляделся в поисках стула или кресла для гостей. Ничего подобного в комнатёнке не оказалось, а ему срочно требовалась точка опоры, Привалился к стене, мотая кудлатой головой, и продолжил рассказ:

— Дома я застал Маришку в обществе двух офицеров. Нет, нет! Вы только не подумайте… Ничего вульгарного. Да и слуги бдят, я им четкие наставления дал: птичку мою ни с кем наедине не оставлять. Но тут взыграла ревность. Обида заела, а пуще всего — стыд. Я ведь сознаю, как смешно и унизительно в моем почтенном возрасте соперничать с молодыми кавалерами… Закатил скандал. Все, что накопилось за последнее время, разом выплеснул. Потом дверью хлопнул и велел кучеру везти в кабак.

Мармеладов взял чистый лист бумаги и начал делать пометки, обмакивая перо прямо в подсыхающую чернильную лужу.

— Долго там пробыли?

— Три дня. Я, вообще-то пью редко, — Игумнов запнулся и покраснел, — но ежели загуляю, то самое меньшее на три дня. Ожерелье, что вёз в подарок, пропил, да ещё двести целковых сверх того. Очухался — и сразу домой. А Маришки нет. Нет Маришки! А я не могу без неё…

Борода купца блестела от слез. Он попытался поднять ладони к лицу, чтобы утереть влагу или просто спрятаться за ними, как за щитом, но от нервного напряжения отнялись руки. А потом и ноги задрожали, Игумнов сполз по стене, сжался в комок и шумно всхлипнул.

— Вы сказали прежде, что барышня исчезла неделю назад, — сыщик сверился с записями. — Давайте-ка уточним: прошла неделя с момента ссоры или вы считали от вашего возвращения из кабака?

— Да велика ли разница? — воскликнул купец. — Я вам тут душу настежь отворяю, а вы к цифирям цепляетесь.

— Разница огромная. За три лишних дня можно убежать далеко. Именно поэтому, начиная розыск, полезнее учитывать именно цифры. А ваши клокочущие чувства расследованию точно не помогут.

Впечатленный короткой отповедью, Игумнов успокоился окончательно. Поднялся на ноги, сделал шаг навстречу сыщику.

— Неделя прошла с момента, как я протрезвел. Сразу послал за полицейскими. Два следователя обещали из-под земли Маришку сыскать, но особого рвения не проявляют. Хотя я им щедро денег насыпал, каждому — полную фуражку червонцев. А они только сплетни собирают, что по городу ползут, да мне пересказывают… Будто я любовницу свою в порыве ревности живьём замуровал в винном погребе. Представьте себе! Смеются надо мной за мои же деньги! Плюнул я на них. Поспрашивал у надежных людей, кто может в поисках Маришки пособить. Все хвалят вас, как мастера разгадывать самые запутанные истории, и эту вашу прозорливость я хочу немедленно купить!

Сыщик вздрогнул и поморщился.

— Если вы решитесь и мне червонцев отсыпать, то прошу учесть, что я ношу цилиндр, — Мармеладов кивнул в сторону колченогой вешалки в углу, — и он намного глубже полицейских фуражек.

Купец снова покраснел.

— Ох, вы только не серчайте за грубость… Я ведь эти дни сам не свой. Помогите отыскать девоньку мою разобиженную, а я уж никакой награды не пожалею. Ради Маришки на все готов. Даже гордыню свою отрину. Встану перед ней на колени и повинюсь за ту безумную ревность… А уж простит или нет — это как Бог рассудит. Лишь бы жива была… Лишь бы в беду какую не попала!

Сыщик кивнул.

— Хорошо, я постараюсь помочь. Но сперва мне нужно поговорить с теми двумя следователями и узнать, какие факты они сумели раскопать.

— Эти нерадивые бестолочи?! Да что они там сумели…

— И тем не менее! Нет смысла проходить этот путь с самого начала. Я только потеряю время, а его и так уже утекло слишком много. Десять дней спустя отыскать следы почти невозможно, но все же после беседы с полицией необходимо осмотреть ваш дом. Особенно те комнаты, где жила беглянка.

— Поедем немедля! — воскликнул Игумнов. — Экипаж у крыльца, в пять минут домчим!

— Э, нет. Прежде я должен закончить письмо, — Мармеладов посмотрел на листы, залитые чернилами, и поправился. — Должен переписать письмо и указать убийцу одного надворного советника. Затем я отправлю эту депешу в Петербург…

— Вы что же, отыскали преступника не выходя из комнаты? — глаза купца округлились от изумления, скрыв даже ужасающие признаки недосыпаний.

— Да. Всю ночь размышлял над уликами, к утру созрело решение, а тут этот ваш камень… — сыщик зевнул, прикрывая рот ладонью. — Заезжайте за мной, скажем, к полудню. Наведаемся в полицию, а после уж к вам, на Якиманку.

Игумнов кивнул и ринулся к дверям. На пороге обернулся:

— Незачем туда-сюда мотаться. Давайте я приглашу обоих следователей к себе на обед, а потом пошлю за вами коляску. Накормлю по-царски, заодно и расспросите этих обалдуев про все. Как вам идея?

— Идея… Идея… Мармеладов смахнул рукавом осколки стекла с подоконника и теперь раскладывал там бумагу. Он уже погрузился в размышления о том, как уместить свои выводы на пяти оставшихся чистых листах. Хотя, если писать поубористее, да пропустить некоторые моменты…

— Идея мне нравится. И вот ещё что, — сыщик не посмотрел на собеседника, но был уверен: тот жадно ловит каждое слово. — Поезжайте лучше на извозчике, а свою коляску оставьте здесь и велите кучеру никуда не отлучаться. Я отправлюсь сразу, как закончу с делами.

Кучер средних лет дремал на облучке, но шестое чувство подсказало ему проснуться в тот самый момент, когда Мармеладов вышел из дома.

— Едем, барин? С ветерком домчу!

— Едем, — согласился сыщик. — Но только сначала на почту завернем. И лучше шагом. Мне нужно тебя о многом расспросить.

— Об чем енто?

— О твоем хозяине, в основном.