Стасс Бабицкий – Гремучий студень (страница 40)

— Кого? — не понял Тигаев.

— Двойника.

— А, так бы и сказали, — директор театра подошел к большой афише, прикнопленной на стене. — Знаете, сколько стоит? Копейку. Меньше даже. Что тут, бумага да краска. Но приносит эта афиша тысячи рублей и вот почему, — он постучал пальцем по самой верхней строчке. — Волшебные слова: «в главной роли М. Столетов»! Зритель хочет смотреть на него, даже самый высокий. Что вы думаете, император приедет на Рождество к нам, если на сцене не будет нашего светила?

— Имею на сей счет большие сомнения, — вклинился Островский.

— Вот и я говорю: необходим дубель… ган… Как вы там сказали?

— Doppelganger.

— Он самый — Тигаев понизил голос и воровато оглянулся. — Вы должны меня понять… В последние пару лет наш великий талант стал частенько выпивать. Слишком часто, господа! Раньше позволял себе расслабиться после представления, а сейчас уж и до, и во время спектакля. Вот я и велел Тихвинцеву его подменять.

— Тихвинцев? — переспросил Мармеладов. — Его фамилия Тихвинцев?

— Да. Талантливый юноша, хотя и неизвестный публике. Тащит эту непосильную ношу и не охнет. У нас ведь как? Первый акт Столетов отыграл, и сразу, в антракте, нарезался до полного непотребства. Мы его запираем в гримерной, чтоб проспался, а Тихвинцев на сцену выходит. И никто разницы не различает.

— Неужто так похожи? — недоумевал Митя. — А возраст? Вы говорите юноша, но у Столетова уже борода седая.

— В реальной жизни — два разных человека. Но так ловко подбирает грим и парик… Просто близнец! Да и голосом играет, — талантливый шельмец, — если из кулис крикнет, то невозможно разгадать сам Столетов зовет или Тивинцев, — директор театра снова указал на афишу. — Там вы его фамилию не найдете, потому что стоит она дешевле копейки и нет никакого смысла краску переводить.

— Но вы же сами говорите: талантливый. Может растить его на других ролях, да и создать нового Столетова? Могу в следующей пиесе для него героя симпатичного вывести, — предложил писатель.

— Пустое, Александр Николаевич, не разменивайте ваш гений на подобную галиматью, — Тигаев, словно хамелеон, в один миг поменял отношение к юному дарованию. — Не сможет Тихвинцев звездой стать. Ожоги у него страшные. Шея, грудь, подбородок, — сам рассказывал, как в детстве чуть на пожаре не погиб. Без грима ему только чудище из «Аленького цветочка» играть. Нет уж, в роли Столетова он мне гораздо полезнее. Родион Романович, уговорите полицию не торопиться с оглашением, хотя бы до Нового года. Умоляю!

— Не уверен, что они станут скрывать факт смерти Столетова. Хотя, им нравится отрицать все, что связано с бомбами, — задумчиво проговорил Мармеладов, — Но в любом случае, двойника придется арестовать.

— За что?

— За ограбление сберегательной кассы.

— Ой, бросьте. Это просто шалость, необдуманная выходка… Никто же не пострадал!

— Но деньги-то украдены, — возразил Митя.

— Много?

— Двенадцать тысяч рублей, — отчеканил сыщик.

— Хотите, я вам безотлагательно их отдам? Ровно двенадцать тысяч, — директор театра метнулся к бюро в дальнем углу кабинета. — Еще добавлю, чтобы вышло с прибытком для вас лично. Поверьте, мне эти месяцы больше принесут. Судите сами, третьего дня труппа отбыла с гастролями в Калугу. Граф Воронцов-Дашков, — у него там имение, — не торгуясь, заплатил, лишь бы приехал Столетов. Но играет-то в Калуге Тихвинцев!

— Что представляют? — живо заинтересовался Островский.

— «Позднюю любовь»! Говорят, — тут Тигаев сделал пошлый намек глазами, да еще и губы облизнул противно так, — будто бы граф, таким образом, хочет объясниться одной юной даме в своих чувствах. Он уже не молод, так что поздняя любовь — да-с!

Тигаев захохотал в голос, вздрагивая гладко выбритым подбородком, но в смехе этом не было и капли веселья, лишь злость и самодовольство.

— Когда артисты возвращаются в Москву? — оборвал его Мармеладов.

— Вечерним поездом прибудут. В четверть девятого. Так что, Родион Романович, похлопочете о моей просьбе? — директор протянул пачку банковских билетов.

Сыщик, игнорируя и Тигаева, и его поднятую руку с деньгами, направился к дверям.

— А что, Александр Николаевич, — сказал он на прощанье Островскому, — не желаете написать пьесу о нравах современного театра? Презабавнейшая история выйдет, а прототипов вокруг — как грязи.

XXXIII

В комнате, где проходил допрос, было натоплено и душно. Вдобавок Порох курил свои ужасные папиросы, нарочно заполняя небольшое пространство табачным дымом, чтобы довести традиционный дискомфорт полицейского участка до абсолютного состояния. Мармеладов, вошедший с улицы, пошатнулся — после студеного, но чистого московского воздуха, здешняя духота буквально сбивала с ног. А вот полковник, похоже, совсем от нее не страдал, напротив, после утреннего сна был бодр и свеж, как рыба в озере.

— А, проходите, проходите, г-н бывший студент! — вскричал он. — Позвольте рекомендовать вам студента нынешнего, правда, временно отстраненного от занятий в университете. Стефанос Пирос, сын беглого грека. Он же Степка Огонек, под таким именем известен Охранному отделению. Давно известен. Уже три года в розыске, хотя ему и семнадцати не исполнилось. Личность, без преувеличения, выдающаяся. На вид щупленький, но при этом может метнуть снаряд с динамитом на двадцать саженей!

Бомбист сидел на стуле в центре комнатенки, руки его были связаны за спиной.

— Так вот, Родион Романович, присмотритесь к этому юнцу. Вы-то, помнится, убивали потому, что Наполеоном задумали стать. А Огонек мнит себя Дантоном или Робеспьером, хочет свергнуть самодержавие и провозгласить свободу и равенство для всех! — следователь резко обернулся к арестанту. — Правильно излагаю?

— Правильно, — с вызовом прохрипел тот. — Все так и будет! Еще увидишь, подлюка, перед смертью на эшафоте…

— Шта-а-а? Дур-р-рак! — от этих слов Огонька начал воспламеняться и Порох. — Вот ты говоришь: «Царь плохой», а сам-то без царя в голове. Дать завтра таким как ты, идейным, всю власть — вы же своими идеями страну до пропасти доведете!

— Мы волю народа исполняем! Его желания и чаяния, — как по писанному затараторил бомбист. — Самодержавие ведет Россию к гибели, об этом предупреждали еще декабристы, про то же писал Герцен в своих журналах. Нам нужно строить новый мир, в котором власть будет справедлива ко всем, потому что все будут равными…

Полковник закурил новую папиросу.

— Значит, ты уверен, что бомбами своими сумеешь пробить дорогу в светлое будущее?! — он выпустил дым, помолчал, а потом заговорил уже спокойно. — Ну, предположим, убьешь ты императора, свергнешь кровавый режим… Станешь наряду с другими народовольцами — слово-то какое соорудили, черти… Станешь ты, значит, губернатором или вон, как в Америке, президентом. Реформы продвинешь. Законы новые установишь, для людей приятные. И все? Заживем в равенстве и свободе, так?

— Так, — согласился Степка.

— Опять дурак! Ты со своими дружками — это не весь народ. Много у нас народа, и все по-разному счастье понимают. Всем не угодишь. Вы-то, небось, мните себя титанами. Мечтаете, что по одному щелчку ваших пальцев старый порядок разрушится и возникнет новый мир…

— Да, да! — ликовал бомбист. — Мы — сама неотвратимость!

— Раскатал губу! Придут очередные мстители и перекроят мир по-своему. Всегда найдутся кретины, недовольные твоим губернаторством или президентством, они сварганят бомбу и тебе подбросят. Так и помрешь с выпученными от изумления глазами.

Порох затянулся и выдохнул струйку дыма в лицо бомбисту.

— Этот вот, Линкольн в Америке старался сделать как лучше для всех. Рабство отменил, людей равными провозгласил. А все равно нашлись недовольные, которые его в театре застрелили. Шокирован, что я знаю про Линкольна? Думал, мы в охранке тупые донельзя? — он осклабился, но глаза оставались серьезными. — Ан нет. Изучаем все покушения — и удачные, и сорвавшиеся. Чтобы знать, как защитить императора и его семью от убийц всех мастей — бомбистов, стрелков, душителей, отравителей. Потому что, в отличие от тебя, Степка, понимаем: если террору путь открыть — красному, зеленому, да хоть серо-буро-малиновому, — ты его уже не остановишь. Потому и нельзя допустить, чтобы по-вашему вышло.

— Без жертв, принесенных на алтаре свободы, — начал было цитировать очередную агитационную брошюру Огонек, но следователь не дал ему договорить.

— Жертвы? Сам ведь чуть не пал жертвой, как твои соратники — Хруст и эта ваша… Клавдия. Не жалко девку-то? Она, конечно, не красавица была, но все равно могли бы обжениться, детей нарожать…

— Ты ее имя трепать не смей, держиморда! — вызверился Огонек. — Да я ради нее… Все это… А погибли они не зря! Они своей смертью приблизили общую победу, имена героев будут навсегда вписаны в славную летопись…

— Эк тебе мозги-то заполоскали, — покачал головой полковник. — Да разве же опыт дантонов и робеспьеров ничему не научил? Устроишь революцию, а потом новая власть тебе же башку и отрубит. Да еще провозгласит злодеем, извратившим светлые идеалы. Потому что нельзя угодить всем, будь ты хоть президент, хоть император, хоть сам Господь Бог! У тебя и к нему, наверняка, претензии… Ну, есть? Недоволен, что он не всех равными создал?

Бомбист держался уже не так самоуверенно, но покрасневшие от дыма глаза все еще сверкали праведным гневом.