Стасс Бабицкий – Гремучий студень (страница 39)

Сыщик вгляделся в его бледное лицо, отметил нездоровую синеву на щеках, припухшие веки и общую болезненность. Однако никакого сострадания не почувствовал. Враждебность Мармеладова на первый взгляд объяснялась обидой, все-таки директор театра долго отказывал им в приеме, а теперь, глядите-ка, рассыпается в любезностях.

— Уж простите за неудобство.

Тигаев свои извинения обращал к писателю Островскому, подчеркивая, что это единственный человек из присутствующих, чьим мнением он дорожит.

— Что ж, потерпим, — проворчал тот. — А какую пиесу репетируете для императора?

— Так ваш шедевр! Для императора мы всегда готовим лишь самое достойное.

Островскому понравился такой ответ, он пригладил бороду и откинулся на спинку кресла. Но тут же нахмурился.

— У меня, так-то, много шедевров…

— Безусловно! Каждая ваша пьеса — на вес золота, а по тонкости сюжетов и диалогов вы можете соперничать только с самим… — директор вовремя заметил яму, в которую чуть не рухнул, и тут же исправился. — Только с самим собой!

— Да на что мне ваша патока? — вскипел Островский. — Голову не морочьте. Скажите уже, какую пиесу репетируете?

— Так какую вы прислали, такую и репетируем. «Волки и овцы».

— Ах, эту… Эта хорошая, да. А вы ведь, Родион Романович, зарезали в газете моих «Овечек», хе-хе, — писатель улыбнулся критику, хотя при этом и зубами скрипнул. — Не напомните, за что?

— Так у вас, Александр Николаевич, замах в заглавии широкий, а бьете по большей части мимо. Это волки? Скорее уж пауки и мухи. Хоть герои у вас и хищные, но насекомые.

— А что же настоящие волки? Не таковы у них, разве, повадки, как я описал?

— Ничего общего. Волкам наплевать, что о них скажут или подумают другие. Этот хищник, когда голоден, сразу горло рвет, не играет с жертвой. Не выдумывает ничего, не плетет интриги. Про таких если писать, то пьеса слишком короткая получится: догнал, прыгнул, убил. Волки безжалостные, они отнимают чужую жизнь не мучаясь сомнениями. Как бомбисты. Убили Столетова и новое покушение готовят.

— На кого? — с показным интересом спросил Тигаев.

— Следствие дознается, не сомневайтесь.

— А может они уже дознались, просто тайну раскрывать не хотят?

— Может и так, — сыщик улыбнулся и повторил чуть тише. — Может и так.

Директор театра пригорюнился, вспоминая про убийство актера, а потом просветлел лицом:

— Из столицы прислали предписание готовить ложу для императора, да не одну, а… Вы ни за что не угадаете сколько!

— Ну что, две? — лениво предположил Островский.

— Три? — с азартом спросил Митя.

Директор выдержал эффектную паузу и поднял ладонь с растопыренными пальцами.

— Пять, господа. Пять! Александр Николаевич приедет с августейшим семейством. И все три Великих Князя со своими женами. Свита займет и бельэтаж, и бенуар. Никакого сброда на галерке. Только изысканная публика. В кои-то веки Малый императорский театр станет выше Большого! — он раздулся от гордости, но тут же снова опустил плечи. — Что у меня за жизнь, господа? Строил дворец муз. Год за годом, по камушку, по кирпичику. В основании — маститые таланты, башенки из актеров подрастающих, но уже имеющих поклонников. Лелеял мечту, стремился к ней, только забрезжил успех… Но тут этот треклятый взрыв, и в один миг все рушится!

— Как думаете, мог желать смерти Столетова кто-то еще? — задумчиво проговорил сыщик, разглядывая шкап с книгами. — Мы все на бомбистов думаем… Но если это не они?

— А кто? Ревнивый муж? — Тигаев подмигнул, подчеркивая пикантность ситуации. — Но мне очевидно, что все эти графини и княгини становятся любовницами актеров как раз оттого, что собственные мужья уже не проявляют к ним интереса. Так что здесь вы вряд ли найдете повод для убийства. И потом, не станет граф бомбу подбрасывать.

— Но у графа достаточно золота, чтобы нанять убийцу и обставить все так, будто это бомбисты Столетова убили.

— А зачем? Кому мог помешать старый ловелас? Неужели…

Директор замялся, подбирая слова.

— Ох уж эти театральные паузы! — возмутился Островский. — Не тяните кота за хвост.

— Тема-то щекотливая, — оправдывался Тигаев. — Потому и не знаю, как лучше выразить, чтобы вы все поняли правильно, без осуждения. Видите ли, господа, Михаил Ардалионович жил на широкую ногу, посещал самые дорогие рестораны. И хотя в театре ему платили солидные деньги, пропивал он куда больше. Вечно в долгах. Знали бы вы, сколько раз мне приходилось выкупать просроченные векселя, чтобы артиста не потащили в суд. В конце концов, мне это надоело. «Тут вам не ссудная касса!» — заявил я. Думал, Столетов найдет в себе силы исправиться. Но стало хуже. Он и раньше тянул деньги из своих любовниц, а тут увеличил запросы непомерно. Сластолюбивые старухи отказать не могли, тратили на хлыща капиталы своих мужей. Возможно, один из них и убил. Не из ревности, а чтобы прихлопнуть пиявку.

— Уж вы загнули! Зачем графу убивать? Можно сказать жене: «Вот тебе, графинюшка, — писатель свернул кукиш, — заместо ассигнаций!» Это проще и в чем-то приятнее. Нет, г-н Тигаев, ваш сюжетец пошленький даже для провинциальной сцены. А в жизни такого и подавно не бывает. Я уж скорее поверю, что убил один из кредиторов. В Замоскворечье много мелких контор развелось, готовых одолжить огромные суммы под кабальный процент. Отчаялись получить свое, да и взорвали Столетова. Остальным должникам для острастки. Как считаете, Родион Романович, годится моя версия?

— Годится, Александр Николаевич. Для провинциальной сцены, — сыщик говорил с серьезным видом, но в глазах угадывалась насмешка. — В конечном счете, все беды Столетова происходят из простой истины, вами же и написанной. Люди любят думать, что они свободны и могут располагать собой, как им хочется. А на деле-то они никак и никогда не располагают собой, а располагают ими ловкачи.

— Вы ошибочно употребили, — осклабился директор театра. — Или смысл неверно поняли. Беркутов это про женщин говорил.

— Мужчины, подчас, тоже заблуждаются и позволяют ловким людям собой вертеть. Но ловкачи напрасно тешат себя надеждой, что не найдется никого ловчее них. Найдется, разумеется. Дайте срок, — Мармеладов встал с кресла и прошелся по роскошному ковру, скрадывающему звук шагов. — А вы всегда запоминаете текст? Или только если разделяете мнение героя пьесы?

— Я, знаете ли, на всех репетициях сижу, — осклабился Тигаев. — Наблюдаю за рождением спектакля, как повитуха, право слово. Вот и остается в голове то про женщин, то про крокодилов.

— Там и крокодилы есть? — удивился Митя. — Я-то думал, лишь волки и овцы.

— Крокодилы, друг мой, везде есть.

Сыщик задержался у занавесок, склонил голову, будто прислушиваясь к чему-то. Директор бросился к нему, льстиво кланяясь.

— Родион Романович, позвольте спросить вас, как человека близкого к расследованию… У вас же есть некоторое влияние на полицию? Все равно пока неизвестно, найдут ли убийцу… Может, вы сумеете уговорить полицейских не сообщать пока публике о гибели Михаила Ардалионовича? Мне бы хотелось удержать это в тайне, хотя бы до Нового года.

— Вот так так! — воскликнул Митя.

— Помилуйте, да зачем же вам это скрывать?! — вторил ему Островский.

Тигаев закусил губы, примериваясь, как лучше начать.

— Видите ли, господа, — заговорил он вкрадчиво, — в театре нашем есть одна маленькая тайна, можно сказать — семейная. Наша труппа — одна большая семья. Вот и вам, как родным людям, она откроется. Искренне надеюсь, что и вы, как родные люди, сохраните нашу семейную тайну…

— Тянет, ирод, — не выдержал драматург. — Да говорите уже!

Но ответил ему Мармеладов:

— У Столетова есть двойник.

Последовала немая сцена, в лучших традициях русского театра. Островский схватился за бороду, а брови его от изумления полезли на лоб, писатель будто бы растягивал лицо в противоположные стороны. Митя подался вперед и нелепо застыл с разведенными руками, словно испанский кабальеро в замысловатом танце. Тигаев же выпучил глаза и распахнул рот, сделавшись похожим на жабу.

— Не удивляйтесь, ведь лишь в этом случае все сходится, — Мармеладов помолчал, собираясь с мыслями. — Мы установили два факта, которые исключают друг друга. В воскресенье, одиннадцатого октября в пять часов пополудни, г-н Столетов подписывал протокол в полицейском участке об инциденте с бомбой и ограблением. И в это же самое время он ужинал в доме г-жи Д. Возможно ли, чтобы все актер был сразу в обоих местах?

— Невозможно! — выдохнули все трое в едином порыве.

— Невозможно, — согласился сыщик. — Но это произошло. Столетов появился в двух местах одновременно. Стало быть, где-то его подменял двойник.

— Но который же из них настоящий? — спросил Островский. — Грабитель или… ужинальщик?

— Судите сами, Александр Николаевич. Могла ли г-жа Д., знающая Столетова давно и… Хм… Намного ближе, чем директор сберкассы Шубин и полицейские… Могла ли она обознаться? Нет. Стало быть, в ограблении участвовал подражатель. С момента первого визита в квартиру артиста я не мог понять: зачем он на афишах расписывался. Столетов был, конечно, редкостным эгоистом, но не до такой же степени, чтобы самому себе афиши подписывать на память! А он, получается, учил другого копировать свою подпись. Чтобы тот мог спокойно раздавать автографы, притворяясь Столетовым, и никто бы не заподозрил. Между прочим, вы так и не сказали, за какой надобностью завели doppelganger’а?